сайт Друзей (квакеров) - библиотека сайта

Эту и другие квакерские книги можно загрузить к себе на компьютер на этой странице.

Джон Вулман

Дневник. Ходатайство о бедных

Татьяна Иванова

...НО ЧТО-ТО ВЕЧНО ПОД ЛУНОЙ

Эта книга не для всех. Потому и тираж невелик. Эту книгу не стоит читать людям, которые довольны собой. А если чем-то все же до конца в себе и не удовлетворены, то, может быть, лишь нарядом, который, похоже, вот-вот выйдет из моды, или помадой, потому что бледна, или прической — то и дело сбивается. Не надо, не тратьте время на Джона Вулмана. Его рассуждения о нарядах, шляпах, их цвете и формах вас не заинтересуют. Его советы покажутся слишком пространными, вовсе не современными, странными, нудными.

А что, разве у такого серьезного религиозного мыслителя есть рассуждения о нарядах и шляпах?! Да есть, есть... Нелегко припомнить хоть одну тему, занимающую живого человека, о которой не думал бы Джон Вулман. И все же мало быть просто живым, умеющим читать человеком, чтобы прочесть Вулмана.

Если вы ищете развлечения, занимательности, занятности — откройте что-то другое, не этот «Дневник» и не это «Ходатайство о бедных». Если у вас нет привычки к неторопливому, нелегкому чтению и стремления обзавестись такой привычкой тоже не возникает, вам эта книга не нужна.

Но если... Если хотя бы однажды вы осознали себя как временного жителя в этом мире... И вспомнили старинный символ ухода — пустую ладонь, в которой с собой ничего не унесешь... Если хоть раз в жизни, пусть мимолетно, вам явилась вдруг мысль о том, что на самом деле не надо ни изнурительной работы, ни поверхностной дружбы, ни праздной болтовни... Если трудами, лукавством, приспособленчеством, хитростью вы пытаетесь обеспечить счастливое будущее своему ребенку и вдруг сознаете, что ни карьера, ни богатство не уберегут его от несчастий, и эта догадка ужасает вас, и вы гоните ее от себя, как злую муху, но она лезет в голову вновь и вновь, и однажды, понимая, что некого больше спросить, вы спрашиваете самого себя: «Так что же я должен сделать, чтобы мой ребенок был счастлив?..» Возьмите Джона Вулмана. Он умел достойно жить. И сумел достойно умереть. По-старинному неспешно и обстоятельно он будет говорить с вами. О смысле жизни.

Где тот круг друзей, в котором серьезно и трезво, умно и не просто бережно - с жалостью, состраданием и нежностью собеседников друг к другу, — где тот круг, в котором вы могли бы говорить, и вам было бы, кого слушать, не о чем-нибудь — о смысле жизни. Нет такого круга, нет таких собеседников... Но, может быть, это Джон Вулман.

«...Если глаза наши будут настолько проницательны, чтобы ясно различать дух себялюбия; мы узрим, что он — величайший из всех тиранов...»

Времена не выбирают, в них живут и умирают. Многим кажется, что они родились слишком рано, и середина девяностых годов в России — время, в которое им не вписаться, не их время. А многим кажется, что все в самый раз, впору, надо только успевать, поворачиваться, не зевать. Но есть люди — их были всегда считанные единицы, Джон Вулман один из них — есть люди, которые понимают, понимали всегда: человеческая жизнь, бесценный дар во всякое, в любое время. Можно и нужно любить ее, радоваться ей, ни за чем не гонясь, никому не передавая право, дарованную свыше свободу, трудясь и не изнуряясь, любя и не предавая, ни под кого не подлаживаясь и никого не обижая, не ленясь, не упрямствуя, не утесняя других. «Христос, наш водитель, достоин того, чтобы следовать за ним путями Его во все времена.»

Эта книга для тех, кто готов послушать мудреца, попытаться понять его мудрость — и, поняв, что в сути своей человек не меняется не только от года к году, но и от века к веку, от эпохи к эпохе, отбросить суету сует и всяческую суету. И жить. И помнить, что лишь один Христос наш водитель.

Эта книга для тех, кто, поняв, что сам изменить себя и свою жизнь не успеет, не сумеет, не сможет, но ради того, чтобы сделать земной путь своего ребенка как можно осмысленнее, радостнее, готов осознать свой главный долг перед ребенком. Этот долг состоит в том, чтобы приучить его с радостью и удовольствием читать подобные книги. Подобные... В истории мировой культуры книг, подобных этой, так немного, что у человека, действительно счастливого, все они уместятся в домашней библиотеке.

К РУССКОМУ ЧИТАТЕЛЮ

Чтение чужого дневника может быть весьма увлекательным занятием; а может - и нет; это зависит в первую очередь от личности того, кто доверяет свою жизнь бумаге. За страницами «Дневника» Джона Вулмана перед нами предстает человек такой обескураживающей скромности, такой беззащитной честности, такой чистоты души, что все это позволяло ему напрмую испытывать влияние Божественной воли (ведь только «чистые сердцем - Бога узрят») и исполнять ее веления. Недаром западные авторы сравнивают Вулмана по нравственному чувству, пронизывающему страницы его дневника, со св. Франциском Ассизским и Альбертом Швейцером. «Дневником» восхищались поэт Кольридж и философ Эмерсон; в двадцатом веке Он оказал немалое влияние на знаменитого писателя Теодора Драйзера. Исследователи-филологи ставят его в один ряд с такими классическими произведениями духовной литературы, как «Автобиография» Б. Франклина и «Уолден, или жизнь в лесу» Г. Торо. Нашему читателю предоставляется теперь возможность сопоставить его с лучшими памятниками русской духовности.

Последнее, самое научное и полное издание «Дневника» Джона Вулмана (а издавался он много раз) вышло под редакцией Филлипса П. Моултона в 1971 г. в «Библиотеке протестантской мысли». Однако самого Вулмана вряд ли можно причислить к протестантам в полном смысле этого слова. Он был квакером, а квакерство существенно отличалось от классического протестантизма — лютеранства и кальвинизма.

Движение квакеров зародилось в Англии в ходе революции середины XVII в. Гражданская война между королем и парламентом расколола вековые устои старого общества, принесла с собой новые идеи, новое отношение людей к Богу и друг к другу. Широкие слои народа искали выражения своих собственных чаяний — кто в догматике, кто в мистике, кто в проповеди вседозволенности. Многочисленные народные секты противопоставляли свои доктрины как официальной Англиканской церкви, оплоту королевской власти, так и основанному на кальвинизме учению ведущих идейных сил революции — пресвитерианству и индепендентству. В отличие от этих классических протестантских церквей, отстаивавших идею избранности одних и вечного осуждения других, квакеры утверждали абсолютное равенство всех людей перед Богом. Веря в благую и непреложную роль Промысла Божия в человеческой жизни, они тем не менее признавали за человеком свободу выбора и свободу действий. Пресвитериане и члены индепендентских конгрегации источником веры и откровения считали Священное Писание — «Слово Божье», а квакеры, не отрицая верховной ценности Библии как выражения этого Слова, полагали, что возможно непосредственное общение с Богом путем молитвенного созерцания и внутреннего просветления. Вера в то, что Внутренний Свет Христа может проснуться в каждом человеке, просветить его и руководить им без всякого посредничества, — вот что, пожалуй, составляло основу мировоззрения Друзей (или «Детей Света», как они сами себя называли). Кальвинисты признавали идею свободы и справедливости в области духа и преспокойно мирились с рабством в земной жизни, а квакеры ожидали и зачастую прямо требовали применения евангельских и раннехристианских моральных норм к окружающей жизни.

Английские квакеры в XVII веке не были сектой, ибо ни оформления членства, ни взносов, ни списков, ни мест для богослужений поначалу не существовало. Из графства в графство переходили странствующие проповедники, собирая толпы слушателей и создавая общины новообращенных. Основателем движения считается Джордж Фокс, сын ткача, который в 1647 г. пережил мистическое откровение: божественный голос сказал ему, что только сам Иисус Христос внутри него может ответить на его духовные искания. С тех пор Фокс проповедовал новое учение в храмах, на рыночных площадях и в поле под открытым небом. Наряду с Фоксом и одновременно с ним доктрину «внутреннего света» проповедовали Дж. Нейлор, Р. Хабберторн, Э. Бэрроу, А. Пеннингтон, Дж. Парнелл и многие другие квакеры.

Это учение находило горячих последователей в среде мелких лавочников, ремесленников, подмастерьев, батраков, наемных рабочих, малоземельных крестьян. Оно й неудивительно. Требования и доктрины квакеров носили демократический и революционный характер. В ряде случаев «Друзьями Истины», «Детьми Света» становились и выходцы из образованных слоев общества, а также из дворян. Их привлекала нравственная чистота и мистическая глубина учения Друзей.

Поскольку квакеры в отличие от всех прочих направлений тогдашнего христианства помещали Бога во внутренний мир верующего и полагали, что с каждым из них может говорить тот самый дух, который диктовал библейские речения пророкам и апостолам, это приводило их к отрицанию церковной организации, необходимости каких-либо посредников между верующими и Богом, а значит, — к отрицанию обрядов, иерархии, клира, к отказу от уплаты налогов, собираемых на нужды церкви, в первую очередь церковной десятины, и к проповеди широчайшей религиозной терпимости.

Проповедь вселенской божественной любви, открытой всем без исключения людям — богатым и бедным, просвещенным и невежественным, язычникам и христианам, вплоть до мусульман, иудеев и американских индейцев, — являлась по существу проповедью полного равенства всех людей перед Богом, проповедью всемирного братства и взаимопомощи. Доктрина внутреннего света не оставляла места для разделения между людьми. Социальная, расовая принадлежность, вероисповедание, в котором человек воспитывался, его пол, — все это теряло свое значение, коль скоро в душе его или ее открывался источник «истинного света».

Квакеры были хилиастами — они ожидали скорого второго пришествия Христа на землю. Но ожидание их не было пассивным. Приготовление себя к этому великому событию носило у них социальную окраску: они не мыслили его себе без активной деятельности на благо ближнего. Главную цель своей жизни Фокс и его последователи видели в том, чтобы своим примером убедить людей жить согласно «духу Христа», духу любви и мира, дабы общество здесь, на земле, могло уподобиться Царствию Небесному. Они постоянно подчеркивали значение добрых дел для спасения души и считали, что богослужением, т. е. служением высшему идеалу и окружающим людям, должна стать вся жизнь человека.

Особых форм культа у Друзей не существовало: они собирались на площадях, в гостиницах, иногда в домах друг у друга и вместе предавались молчаливым религиозным размышлениям. Они «ожидали Бога», т. е. углублялись в смиренную внутреннюю тишину, дабы ощутить в себе присутствие Высшего начала и подчиниться ее велениям. Тот, на кого «нисходил дух», проповедовал. Это мог быть представитель любого слоя общества, мужчина или женщина. Денежных сборов на содержание проповедников не производилось: каждый зарабатывал себе на жизнь собственным профессиональным трудом.

И во времена Республики, и в период кромвелевского Протектората, и особенно после реставрации Карла II Стюарта в 1660 г. квакеры подвергались жестоким преследованиям. Их собрания разгонялись, их побивали камнями, бросали в тюрьмы. Спасаясь от гонений, многие семьи переселялись в заокеанские владения Англии: Нью-Джерси, Пенсильванию, Массачусетс, Мериленд, Вирджинию. В некоторых из этих колоний, особенно в Пенсильвании, пожалованной королем квакеру из знатной семьи Уильяму Пенну, образовались значительные поселения Друзей, которые пользовались там религиозной свободой.

К XVIII веку Друзья, выжившие и закалившиеся в эпоху гонений, постепенно превратились в замкнутую секту со своими обычаями, традициями, запретами. Честность, бережливость и трудолюбие привели многих из них к материальному достатку; ему способствовала также традиция взаимопомощи и сплоченности, отличавшая квакеров с самого начала их существования. И в Англии, и в Америке были построены дома для молитвенных встреч, созданы школы, библиотеки. Квакеры предпочитали брать жен и выходить замуж внутри своей секты, отдавать детей на обучение только в квакерские школы и т. п.

Каждое воскресенье, которое они называли, как и остальные дни, просто порядковым номером — «Первый день недели», дабы не употреблять языческих названий¹, Друзья собирались на свое богослужение в молитвенный дом. Служба проходила в молчании. Тот, кто чувствовал духовное побуждение, мог встать и сказать несколько слов в поучение или назидание. Обычно некоторые из членов конгрегации говорили чаще других, чувствуя к этому способность и призвание, и тогда их называли «служителями» (ministers). Собрание иногда признавало заслуги таких «изустных служителей» и записывало их имена в своих протоколах. Такие служители обычно посещали другие собрания Друзей в округе или даже в заморской Англии и участвовали в их молитвенной жизни.

Помимо молитвенных собраний, проводились «деловые собрания», ежеквартальные и ежегодные съезды и «собрания по дисциплине», где рассматривалось поведение членов конгрегации. Когда кто-то из Друзей чувствовал внутренний зов навестить собрания в других частях колоний, обычай требовал, чтобы он испросил разрешения и благословения у своего собрания; в случае согласия Друзей он получал специальный «сертификат» — документ, рекомендующий его Друзьям из других местностей как «странствующего служителя».

Вулман родился в 1720 г. в квакерской семье среднего достатка неподалеку от Филадельфии (графство Берлингтон, Нью-Джерси). Отец его был землевладельцем, садоводом и нотариусом, знакомым со многими видными предпринимателями в Филадельфии и ее округе. В семье было тринадцать детей; Джон был четвертым. В возрасте четырех лет он начал посещать сельскую школу, где проучился, как водилось в те времена, полных десять лет. С детства мальчик любил читать; семейная библиотека и собрания книг в домах у друзей пополнили его образование. В доме царила благочестивая квакерская атмосфера: каждое воскресенье после посещения молитвенного собрания вслух читалась Библия или другие религиозные книги.

Искушения юности не обошли Вулмана стороной: как он сам вспоминает, он связался с дурной, фривольной компанией молодых людей, проводивших свои дни в праздных увеселениях. Это рождало серьезный внутренний конфликт: привитая дома тяга к благочестию и духовной дисциплине не соответствовала разнузданному и циничному окружению молодых повес. В течение нескольких лет в душе юноши происходила нешуточная борьба; наконец, чистая, духовная сторона его существа победила, и он отошел от прежних знакомств.

В возрасте 21 года Вулман оставил отчий дом и переселился в городок Маунт-Холли, находившийся на расстоянии 5 миль от родной деревни, чтобы начать работать по найму в магазине, где продавались хлебные изделия и разные другие мелочи. Торговля шла успешно, и через некоторое время Вулман уже открывает собственный магазин, который приносит ему все больший доход. Дело расширяется, хозяин богатеет. Но вот странно! — богатство и успех в деле не радуют его. Они требуют от него все больше времени и усилий, отрывая от столь драгоценного чтения, от созерцаний и молитв. Они серьезно бередят его совесть — ведь сказано же в Евангелии, что трудно богатому войти в Царствие Небесное. А Небесное Царствие занимает его гораздо больше, чем земные успехи. И Вулман сознательно сокращает свое дело, урезает доходы, чтобы они не мешали его духовному росту. Он обучается ремеслу портного, начинает шить одежду и наконец совсем оставляет торговлю. Свой бюджет он пополняет время от времени, составляя завещания и другие официальные бумаги и обучая детей. Любимым досугом для него становится уход за своим фруктовым садом. Такие занятия позволяют ему жить без спешки, просто, скромно, следуя своему духовному призванию.

В семье его царила гармония. По достижении двадцати девяти лет он, испросив предварительно совета у Бога, женился на «благосклонной девице» Сэйре Эллис, с которой был знаком задолго до свадьбы. У них было двое детей, один из которых умер во младенчестве. Как написали в некрологе Друзья из его собрания, он был «любящим мужем и нежным отцом»; об этом свидетельствуют и страницы его Дневника.

Вулман с юных лет — активный член квакерского собрания. В двадцать три года он уже записан как «служитель» и, испросив необходимую сопроводительную бумагу, отправляется в свое первое путешествие. Со времен Джорджа Фокса для квакеров было обычным ездить навещать Друзей; эти поездки носили не столько миссионерский (квакеры не старались специально обращать людей в свою веру), сколько дружеский и познавательный характер; впрочем, странствующие служители никогда не отказывали в дружеском общении и открытом рассказе о себе встречавшимся приверженцам других конфессий; более того, своим примером, всем своим поведением они показывали, как должно жить истинному ученику Христа.

В течение своей жизни Вулман проделал около тридцати таких странствий; их описание занимает значительную часть его Дневника. Последнее свое путешествие он предпринял в Англию в 1772 году; во время этого путешествия он заразился оспой и после тяжелого недуга умер в Йорке в возрасте 52 лет.

Свой «Дневник» Вулман начал писать, когда ему исполнилось тридцать шесть; это значит, что первая часть, до 1756 года, представляет собой скорее автобиографию, чем дневник. Впоследствии он до самой смерти своей вносил туда записи, более всего касавшиеся его путешествий и духовных переживаний. «Дневник» Вулмана — это прежде всего памятник духовной литературы, отражающий внутреннюю жизнь души, нравственные искания и поиски Бога. Источниками для него явились прежде всего Библия, как Ветхий, так и Новый Завет (об этом свидетельствуют, в частности, частое цитирование или упоминание тех или иных мест из священных текстов), дневники других странствующих квакерских проповедников, а также такие классические произведения квакерской литературы, как эссе и трактаты Уильяма Пенна, «Апология» Роберта Баркли и «История возникновения, приумножения и развития христианского народа, называемого квакерами» Уильяма Сьюэла. Вулман читал не только квакерскую духовную литературу: он знал произведения немецкого мистика XVII в. Якоба Беме, весьма популярного среди квакеров, книги английских пуритан, а также знаменитый памятник средневековой католической литературы — «Подражание Христу», приписываемый Фоме Кемпийскому. Уже это говорит о широте взглядов Вулмана.

Как отмечают исследователи, главная черта, присущая «Дневнику» Вулмана, — это глубокий спиритуализм, постоянное ощущение присутствия Бога и Христа в своей жизни, по временам, наоборот, — острое чувство богооставленности, а также несомненная способность сообщаться с божественными силами, испрашивать у них совета, просить помощи и поддержки. Временами он видел особые, духоносные сны, влиявшие на его жизнь. Подчас он чувствовал водительство Божие, и сердце его «расширялось» и «пламенело», ощущая в себе Внутренний Свет — основу основ квакерского вероучения. Он твердо верил в Божий промысел, который творит только благо для тех, кто вверяется ему.

Это рождало у него особое чувство защищенности, безопасности и покоя даже в самых непредвиденных и затруднительных обстоятельствах. «Женщина, — писал он, — может забыть о своем грудном младенце, но Он никогда не забудет о своих верных»². Эстер Тьюк, ухаживавшая за ним во время его последней болезни, была поражена покоем, исходившим от этого смертельно больного человека. «Состояние его души в продолжение всех этих невыразимых мук неизменно оставалось спокойным; твердая вера в Господа, совершенное предание себя Его воле проявлялись во всем; терпение, которое невозможно описать; надежда и вера были столь тверды у него, что никакое внешнее бедствие, казалось, не могло его расстроить или встревожить»³.

На этой духовной основе зиждилось обостренное нравственное чувство Вулмана, до сих пор поражающее читателей. Истина и Добро для него нераздельны, и «дурные обычаи», против которых он так искренне ополчался, являлись, как он полагал, таковыми именно потому, что не имели своим основанием чистую Истину христианского учения. Подобным же образом истинная мудрость и истинное добро для него — почти одно и то же. Несокрушимая вера в Божий промысел приводила его к убеждению, что миром правит нравственный закон — высшая справедливость, и зло так или иначе получит должное воздаяние. Во всех своих поступках он прежде всего руководствовался убеждением, что человек должен творить добро и поступать по справедливости, чего бы это ему ни стоило.

Этот нравственный императив рождал глубокую озабоченность социальным состоянием общества. Помимо дневника, Вулман писал еще письма, послания от Ежегодных квакерских собраний, а также эссе, которые, как и «Дневник», ясно показывают, что более всего его волновали три проблемы: расовые взаимоотношения, проблема нищеты, вопиющей среди изобилия и роскоши, и проблема войны и насилия. Как видим, проблемы как нельзя более актуальные в конце XX века.

Следует сказать также, что социальные проблемы, волновавшие Вулмана, вполне отвечали учению и традициям Друзей. Для квакеров понятие молитвы выходило далеко за пределы ежевоскресных молчаливых богослужений. Молитвой должна была являться вся жизнь, все действия и поступки человека. Созерцание Бога не отрывалось от повседневности, а органически входило в нее. Каждый помысел и поступок в идеале соотносились с велениями Христова Света. Кроме того, убежденность в том, что «нечто от Бога» присутствует в душе каждого человека, приводила к подчеркиванию равенства всех людей независимо от пола, возраста, социального положения, расы и даже религиозных убеждений. Ниже мы увидим, как эти основополагающие принципы учения Друзей нашли выражение во взглядах и деятельности Вулмана.

О том, насколько сильно был озабочен Вулман проблемой рабства негров, читатель прочтет на страницах его дневника. Здесь скажем несколько слов о трактате «Некоторые соображения о содержании негров», в двух частях. Первая часть трактата была написана в 1746 году, вскоре после того, как Вулман завершил свое путешествие на Юг — в провинции Мэриленд, Вирджиния и Северная Каролина, где рабство и работорговля имели более жестокие формы, чем в тех краях, где жил Вулман. В 1753 г. Вулман по желанию отца, высказанному на смертном одре (он умер за три года до того), представил этот трактат на рассмотрение Комитета по публикациям при Ежегодном собрании, и в следующем году «Некоторые соображения» увидели свет. Вторая часть трактата была закончена в 1761 г. и опубликована в следующем, 1762 г.

Чувствительную натуру Вулмана глубоко ранило бесправное, нищенское положение черных рабов, страдавших физически и нравственно от тяжелой работы и своего униженного положения. Хотя он и признавал, что в некоторых домах с рабами обращаются милосердно, все, же это было скорее исключением, чем правилом. Не менее заботило Вулмана духовное благополучие самих угнетателей. С полным основанием он полагал, что жестокость по отношению к рабам, к которой люди привыкают с самого детства, является серьезной угрозой для нравственного состояния их души, делает их самих жестокими и черствыми, закрывает им пути к истине, любви и божественной благодати. Наконец, Вулмана заботило и благополучие всего Общества Друзей как ветви христианской церкви, уже по этой причине обязанного проявлять милосердие и уважение к угнетенным и обиженным рабам. То, что квакеры, призванные почитать Бога во всех людях, являются угнетателями и притеснителями своих «собратьев по творению», глубоко возмущало Вулмана. Это, по его мнению, отвращало Общество в целом от истины и препятствовало его духовному росту.

Постепенно Вулман приходит к мысли о необходимости отмены рабства вообще. Но в качестве метода борьбы с этим злом он избирает — в соответствии с верой и практикой Друзей — путь индивидуальной работы с теми, кто держал у себя рабов. Терпеливо и уважительно в течение тридцати лет своей сознательной жизни он ведет нелегкие разговоры с рабовладельцами, убеждая их отпустить рабов на свободу хотя бы по достижении ими возраста 30 лет. В Ньюпорте (Род-Айленд) он созывает на собрание самых видных квакеров-рабовладельцев и, после необходимой молитвы, обсуждает с ними пагубные последствия работорговли и содержания рабов.

Характерен и такой метод. Путешествующие Друзья по традиции останавливались в домах своих собратьев по вере, ничего не платя им за ночлег и пищу. Вулман же, останавливаясь в домах рабовладельцев, настаивал на том, чтобы уплачивать за их гостеприимство, ибо богатство и благополучие дома, где он жил, основывалось на тяжком труде рабов. Если хозяин дома не хотел брать деньги, Вулман просил его разрешения раздать деньги непосредственно неграм, обслуживавшим хозяйство.

В 1754 г. Вулман составил послание от имени Ежегодного собрания Филадельфии, направленное против рабства; публикация его трактата «Некоторые соображения против содержания негров» оказала немалое влияние на отношения к этой программе Общества Друзей в целом — как в Американских колониях, так и в Англии. Отчасти под влиянием этих документов Лондонское Ежегодное собрание в июне 1758 г. отвергает работорговлю, а в сентябре того же года Ежегодное собрание Филадельфии в своем протоколе убеждает Друзей освободить своих рабов и заявляет, что любой член Общества, купивший или продавший раба, отстраняется от участия в делах конгрегации.

Вторая часть «Некоторых соображений», еще более убедительная, благодаря широкому распространению среди квакерских общин по всему континенту приводит среди них к широкому движению против рабства, и в 1776 г., через четыре года после смерти Вулмана, Ежегодное собрание Филадельфии издает запрет на рабовладение для членов Общества.

Говоря об антирасистских убеждениях Вулмана, следует упомянуть и о его добром, уважительном и сочувственном отношении к индейцам, которое особенно проявилось во время его путешествия в район Вайалусинга в глубинных областях Пенсильвании в 1763 г.

Второй социальной проблемой, волновавшей Вулмана, была проблема бедности. Острое сознание социальной несправедливости, разделявшей общество на богатых, которые жили «в избытке» и окружали себя предметами роскоши, и нуждающихся бедняков, зарабатывавших хлеб насущный тяжким трудом, было типично для Друзей с самого начала их движения. И Дж. Фокс, и Дж. Нейлор, и Дж. Парнелл, и Э. Бэр-роу со страстью обличали богатство и пытались защитить бедных. Английский квакер Джон Беллерс в конце XVII в. создал кооперативный проект «Производственного содружества», цель которого определил как «прибыль богатым, жизнь в достатке бедным и хорошее воспитание юношеству»⁴. Экономические идеи Вулмана высказаны в его «Дневнике» и особо — в трактате «Ходатайство о бедных»,  составленном в 1763-1764 гг. Вулман не был сторонником уравнения или обобществления собственности. Однако он считал, что каждый человек имеет неотчуждаемое право на пользование землей и необходимыми для его жизни материальными благами. Позднее эта идея будет со всей ясностью высказана известными реформаторами в экономике Томасом Пэйном и Генри Джорджем. Но в отличие от них Вулман обращался прежде всего к совести богатых людей, убеждая их оставить ненужные привычки к роскоши и жить скромнее, с тем, чтобы бедные могли получать за свой труд больше и не тратить здоровье на непосильных работах. Как видно из «Дневника», он часто на собственном примере показывал, как можно добровольно уменьшить свои прибыли и свои материальные потребности и стремиться только к тому, что действительно необходимо для жизни. Такое добровольное урезание потребностей, как явствуют примеры святости во все времена, является свидетельством духовного роста и в свою очередь способствует ему.

Одна из самых существенных черт мировоззрения Вулмана, которая также идет в русле квакерской традиции, — это решительное отрицание войны и насилия. Вулман был уверен, что «семена войны» коренятся в несправедливом социальном устройстве общества, а также в неумеренных аппетитах богатых, стремящихся все более умножать свои прибыли. Он уверял, что стремление белых людей получать высокие прибыли от торговли с индейцами ведет к враждебности, войнам и жестокостям. Во время войны с Францией и с индейцами, когда Британское правительство искало поддержки Американских колоний, Вулман в послании от имени Филадельфийского Ежегодного собрания убеждал Друзей противостоять войне, не участвовать в ней, но всецело довериться «руке Всемогущего». И пусть даже некоторые из них будут наказаны за это и претерпят конфискацию имущества или тюремное заключение, — ни страдания, ни даже смерть, писал он, не страшны тем, кто послушен воле Божией. Когда для нужд войны были назначены специальные налоги, Вулман отказался платить их, дабы не поддерживать тем самым насилие и кровопролитие. «Отказаться от активной уплаты налога, который наше Общество в целом уплачивало, было крайне неудобно; но делать то, что противоречило моей совести, казалось мне еще более ужасным»⁵, — пишет он. Чтобы способствовать установлению мирных отношений с индейцами, он предпринимает далекое и опасное путешествие в районы, ими населенные, объясняет им свое возмущение политикой белых по отношению к ним, выслушивает их жалобы, выражает им сочувствие и устраивает вместе с ними молитвенные собрания.

Духовная высота и социальные взгляды Вулмана оказали немалое влияние на нравственное состояние Общества Друзей в его время, способствуя его очищению и укреплению. Кропотливая работа по убеждению сотен людей в несправедливости и вреде рабства; призывы к скромной, трудолюбивой жизни; забота о бедных; стремление относиться к индейцам как к людям, достойным уважения и человеческих прав; выступления против войны и отказ платить военные налоги, — все это производило большое впечатление на современников. Уже при жизни Вулмана были изданы и широко распространились среди квакеров некоторые из его трактатов, в частности «Некоторые размышления  о содержании  негров»,  «Размышления о чистой мудрости и человеческой политике», «Размышления об истинной гармонии рода человеческого», а также послания от Ежегодного собрания Филадельфии и некоторые другие послания. Сразу после его смерти, в 1773 и 1774 гг. были опубликованы краткие эссе, написанные во время морского путешествия в Англию, под общим названием «Наблюдения на разные темы» и «Произведения Джона Вулмана», куда вошли «Дневник» и главные его эссе, за исключением «Ходатайства о бедных»; позднее увидели свет другие его произведения, в частности «Ходатайство о бедных» (в 1793 г.). «Дневник» в 1775 г. был издан также в Лондоне и с тех пор не раз переиздавался.

О духовном влиянии этого редкого по искренности и чистоте нравственных устремлений документа на квакерские круги говорит изобилие ссылок на него в квакерской литературе последующих двух столетий; множество авторов, в том числе таких известных, как Томас Келли, прямо признавали значение этой книги для своего духовного и нравственного развития.

Еще большее влияние на современников и потомков имели его устремления к социальной справедливости. Под его влиянием Ежегодные собрания Лондона и Филадельфии сначала запретили своим членам вести работорговлю, а затем вообще держать негров в рабстве. Стремление квакеров к простоте и скромности в домашнем обиходе тоже во многом обязано мягкой настойчивости Вулмана. Наконец, современное движение в США за неуплату налогов на военные нужды прямо признает приоритет Вулмана в этом отношении.

Люди с такими духовными устремлениями, с такой нравственной чувствительностью, скромностью и жертвенностью в повседневной жизни, как Вулман, всегда были в меньшинстве. Но они помогали другим людям сохранить опору в идеальном и прислушиваться к велениям совести. Сейчас, в конце двадцатого века, когда вопиющая роскошь одних и униженная нищета других как никогда бросаются в глаза, когда человечество все больше приближается к самоуничтожению, а насилие и жестокость наполняют экраны и повседневную жизнь, тихий голос Вулмана может привлечь всех тех, кто ищет высокого смысла за житейскими, будничными событиями, кто стремится достичь высшего начала в себе и в окружающих людях. То глубоко духовное общение с божественными силами, которое так просто описано на страницах «Дневника», поразит и, может быть, разочарует ищущих чудес и «паранормальных явлений» в их материальном выражении. Но разбуженная, чуткая совесть, но нежное внимание к любому человеку, встреченному на пути, но готовность жертвовать своим благополучием ради блага других, а также выступления против жестокости, насилия, алчности, войны — не могут не ободрить вдумчивого, совестливого, ищущего современника.

* * *

Настоящее издание представляет собой первый перевод на русский язык дневника Вулмана и его эссе «Ходатайство о бедных», а также воспоминаний свидетелей о его последних днях. Перевод сделан по последнему научному изданию дневника и эссе, осуществленному Филлипсом П. Моултоном в 1971 г.⁶ В этом издании за основу был взят тот из двух сохранившихся манускриптов дневника, который был окончательно отредактирован и подготовлен к печати самим Вулманом. Поскольку в XVIII веке авторы не очень заботились о правильном и единообразном написании слов, о правилах орфографии и пунктуации, издателю пришлось проделать огромную работу по сравнению всех предшествующих изданий, по выявлению того, что было написано и отредактировано самим Вулманом, а что — издателями уже после его смерти, а также по модернизации и унификации орфографии и пунктуации.

Надо сказать, что и написание слов, и стиль дневника Вулмана весьма хаотичны. Часто непонятно, где он заканчивает фразу, ибо знаки препинания отсутствуют. Предложения подчас очень длинны и заканчиваются совсем иной мыслью, чем та, с которой они начинались. Иногда подлежащее и сказуемое не согласуются. Текст манускрипта содержит мало абзацев, что затрудняет чтение. Одно и то же слово транскрибируется несколькими различными способами. Целью Ф. П. Моултона было максимально приблизить печатаемый текст к манере письма, грамматике и стилю самого Вулмана; это делает его драгоценно аутентичным, но в немалой мере затрудняет понимание его и следовательно — перевод.

При переводе дневника и «Ходатайства о бедных» на русский язык нельзя было забыть, что оригинальный текст писался в XVIII в. и современному англоязычному читателю не может не представляться несколько архаичным. Соответственно и русский перевод должен носить печать этой старомодности, архаичности, неспешной протяженности письма. При переводе я старалась избегать нарочитой стилизации под русский язык XVIII в., — это выглядело бы неестественно, но сохраняла по возможности темп, стиль, дух языка, если можно так выразиться. Места, темные для понимания, остаются темными и в русском тексте, — здесь упрощение казалось неуместным. Излишне говорить о том, какую помощь в переводе оказали подробные  и тщательные  примечания  Филипса П. Моултона, указывающие все случаи расхождений в двух сохранившихся рукописях дневника, зачеркнутых слов и фраз, исправлений, вставок и т. п.

Особо следует сказать об употреблении заглавных букв. В рукописи у Вулмана — полный разнобой в этом отношении. Часто он пишет сильно увеличенными буквами такие слова, как Бог, Господь, реже — Иисус Христос, Всевышний, Его любовь, Он и Его по отношению к Христу и Богу. Каждую букву при этом он пишет отдельно от других, желая, по-видимому, подчеркнуть свое благоговейное отношение к этим понятиям⁷. В остальном он пишет с заглавных букв все слова, относящиеся к Богу в Его трех ипостасях. Современный издатель свел эти особенности к правилам написания, принятым в английском языке сегодня, — т. е. понизил все заглавные буквы. В переводе мы следуем русской традиции написания этих слов с заглавной буквы; это, кстати, исключает разнобой, связанный с употреблением цитат из Библии, довольно многочисленных у Вулмана, где «Он», «Его» по отношению к Богу пишется с прописной буквы.

Необходимо отметить также, что если «Дневник» Вулман специально готовил к печати и потому правил его и редактировал, то «Ходатайство о бедных» такой правки, по мнению исследователей, не претерпело, и соответственно язык его менее сглажен и правилен, некоторые фразы неокончены, имеются темные для понимания места.

Что касается дат, употребляемых Вулманом, то здесь имеется одна существенная особенность. Согласно традиции квакеров, не признававших «языческие» названия месяцев и дней, Вулман ставит везде просто порядковый номер: «18-го дня 8-го месяца» и т.п. Первым днем недели считалось воскресенье,

соответственно вторым — понедельник, третьим — вторник и т. д. С обозначением месяцев дело сложнее: до сентября 1752 г. в Англии и ее колониях был принят Юлианский календарь; год начинался 1 марта, поэтому первым месяцем был март, 12-м — февраль. С 1752 г. первым месяцем стал считаться январь, и календарь стал Грегорианским. Вулман, по всей видимости, принял эту реформу, и первая его запись после нее — «в девятом месяце 1753 года» — следует понимать как «в сентябре 1753 года». С этих пор все даты соответствуют этому новому стилю.

Цитаты из Библии, которыми часто пользовался Вулман, даются по русскому Синодальному переводу. Иногда Вулман употребляет скрытые цитаты или произвольно вырывает части фраз из текста, подстраивая их к своей мысли. В этом случае даются примечания и соответствующие ссылки. В целом следует сказать, что теологически Вулман следовал христианской евангелической традиции; библейский текст был основой основ его мировоззрения, библейские образы пронизывают все его произведения.

*  *   *

В заключение хочется выразить самую теплую благодарность всем Друзьям, способствовавшим первому изданию «Дневника» и «Ходатайства о бедных» Вулмана на русском языке. Первоначально идея эта возникла у Джанет Райли (Квакерский Комитет США/бывш. СССР) и Иоганна Маурера (Объединенное Собрание Друзей). Но еще раньше Филлипс П. Моултон преподнес мне свое превосходное издание, чем вызвал к нему большой интерес. Значительную роль в осуществлении проекта сыграла добрая энергия многих американских Друзей,  Квакерских собраний и организаций. Огромную и бескорыстную помощь в редактировании русского перевода оказала Надежда Спасенко. Спасибо также Friends United Press за разрешение печатать эту книгу в России, а также Квакерскому Комитету США/бывш. СССР, оказавшему спонсорскую поддержку. Практическое осуществление проекта в России взял на себя М. Ю. Рощин. Автор предисловия и переводчик выражает всем искреннюю и горячую признательность.

Татьяна Павлова

Дневник Джона Вулмана [1720 - 1772)

I

 1720 - 1742

Я часто чувствовал, что любовь побуждает меня оставить на бумаге какие-то следы испытанной мною благодати Божией, и сейчас, на тридцать шестом году жизни, я начинаю этот труд. Я родился в Норхэмптоне, в графстве Берлингтон в Западном Джерси в 1720 году по Рождестве Христовом, и еще до того, как мне исполнилось семь лет, начал ощущать воздействие божественной любви. Благодаря заботе моих родителей, меня научили читать, едва я стал способен различать буквы, и я помню, как однажды в Седьмой день недели¹, когда я шел из школы и мои товарищи начали играть по дороге, я ушел вперед, потеряв их из виду; и севши, прочел двадцать вторую главу «Откровения»: «И показал мне чистую реку воды жизни, светлую, как кристалл, исходящую от престола Бога и Агнца» (Откр. 22. 1). И когда я это читал, дух мой устремился к тому, чтобы найти эту чистую обитель, которую, как я верил тогда, Бог уготовал для рабов своих. Место, где я сидел, и сладость, заполонившая мой дух, все еще свежи в моей памяти.

Это и подобные" им благодатные озарения оказали на меня такое влияние, что когда мальчики сквернословили, это меня ранило, и по милосердию Божию я был от сего избавлен. Благочестивые наставления моих родителей приходили мне на память, когда мне случалось оказаться в кругу дурных детей, и Приносили пользу. Мои родители, имевшие много чад, обыкновенно в Первый день недели после собрания² усаживали нас вместе и просили почитать что-нибудь из Святого Писания или каких-нибудь иных религиозных книг; мы читали один за другим, а остальные сидели тихонько рядом, не разговаривая, и я часто впоследствии думал, что это хороший обычай. Из того, что я читал и слышал, я верил, что в прошлые времена существовали люди, отличавшиеся такой праведностью пред Богом, которая превосходила все, что я знал или слышал о ныне живущих; и сознание того, что среди людей нашего века гораздо меньше стойкости и твердости, чем было в прошлые времена, зачастую тревожило меня, когда я был ребенком.

Когда мне было около девяти лет, мне приснился такой сон: я видел луну, которая поднималась на западе и шла своим чередом к востоку столь быстро, что примерно за четверть часа достигла зенита, и тогда от нее отделилось маленькое облачко и направилось прямо к земле, осветив приятную зеленую лужайку на расстоянии около 20 ярдов³ от двери дома моего отца (в которой, как мне виделось, я стоял) и тут же превратилось в прекрасное зеленое дерево. Луна продолжала двигаться с той же быстротой и вскоре закатилась на востоке, и в это же время взошло солнце в том месте, где оно обычно восходит летом, и засияло во всю силу своих лучей в прозрачном воздухе; это было самое прекрасное утро из всех, которые я знал.

Все это время я тихо стоял в дверях в благоговейном трепете и наблюдал, что по мере того, как жар от восходящего солнца усиливался, он столь пагубно воздействовал на маленькое зеленое деревце, что листья его стали постепенно сморщиваться и перед полуднем оно было уже сухим и мертвым. Тогда появилось существо, маленькое по размеру, но полное сил и решимости; оно быстро двигалось с севера к югу и называлось Солнечный Червь.

Было и другое замечательное событие в моем детстве. Однажды, идя к соседу, я увидел по дороге малиновку, сидевшую на гнезде; когда я подошел ближе, она вспорхнула, но поскольку в гнезде были птенцы, она стала летать кругами, криками выражая свое беспокойство о них. Я стоял и бросал в нее камешки, до тех пор, пока не попал, и она упала замертво. Сначала я возрадовался своему подвигу, но через несколько минут меня охватил ужас: как это я ради спорта убил невинное создание в тот момент, когда она пеклась о своих малышах. Я видел, что она лежит мертвая, и подумал, что те малыши, о которых она так заботилась, должно быть, теперь погибнут, лишившись матери, которая их питала; после мучительных размышлений я влез на дерево, сгреб всех птенцов и прикончил их, полагая, что для них это лучше, чем зачахнуть и умереть жалкой смертью, и поверил, что в этом случае исполняется библейское речение:  «Сердце же нечестивых жестоко»  (Притчи 12. 10). Потом я пошел исполнять свое поручение, но в течение нескольких часов не мог думать ни о чем другом, только о той жестокости, которую я совершил; и был очень удручен.

Так Тот, Кто заботливо печется о своих созданиях, вложил в душу человеческую некое начало, побуждающее творить добро всему живому; и если только проявлять к этому внимание, то люди станут более милосердны и сострадательны; но поскольку это начало зачастую совершенно отвергают, душа замыкается, и склонности ее становятся прямо противоположными.

Как-то, когда мне было около двенадцати, а мой отец пребывал в отъезде, мать отчитывала меня за плохое поведение, на что я дерзко отвечал; в следующий Первый день, когда мы с отцом возвращались с собрания, он сказал мне, что, как он понял, я неправильно вел себя с мамой, и посоветовал мне быть более осмотрительным в будущем. Я знал, что вел себя предосудительно, и молчал со стыдом и смущением. Таким образом во мне пробудилось сознание моей греховности, в душе я чувствовал угрызения совести, и придя домой, я ушел к себе и молился Господу, прося Его о прощении; и я не помню, чтобы когда-либо после этого случая я разговаривал бы с моими родителями некрасиво, как бы ни был я безрассуден в остальном.

Достигнув шестнадцати, я пристрастился к компании молодых распутников, и хотя Господь хранил меня от сквернословия и скандального поведения, все же я ощутил, что в душе моей произросло нечто, давшее дикие и горькие плоды. Но милосердный Отец все же не совсем оставил меня, и временами милостью Его я принимался серьезно обдумывать свой жизненный путь, и осознание того, что я вновь и вновь впадаю в искушения, наполняло меня печалью. Однако по недостатку правильного отношения к порицаниям и наставлениям, суетные забавы следовали за суетными забавами, и покаяние за покаянием; в целом же душа моя все более отвращалась от Истины, и я спешил к своей погибели. Когда я размышляю о бездне, к которой я приближался, и думаю о своем юношеском непослушании, я плачу об этом; глаза мои проливаются водою.

Я рос, число моих знакомых увеличивалось, и тем самым путь мой становился все более тернистым. Хотя прежде я находил утешение в чтении Святого Писания и в мыслях о божественном, теперь я полностью отошел от этого. Я знал, что отхожу от стада Христова, и не имел решимости вернуться; серьезные размышления давались мне нелегко, а юношеские легкомысленные развлечения доставляли наибольшее удовольствие. Двигаясь по этому пути, я нашел многих, подобных мне, и нас соединяло то, что противоположно истинной дружбе.

Но во время этой быстрой гонки Богу угодно было посетить меня внезапной болезнью, так что я даже сомневался, смогу ли я выздороветь. И тогда тьма, ужас и смятение с полной силой охватили меня, уже когда боль и изнеможение в теле были очень велики. Я подумал, что лучше бы мне было вовсе не появляться на свет, чем увидеть день, в котором я пребывал ныне. Я был полон смущения, и в великой скорби души и тела лежал и оплакивал себя. Я не чувствовал в себе достаточной твердости, чтобы обратить мои стенания к Богу, которого я тем самым оскорблял, но в глубоком осознании моего величайшего безрассудства я покорился Ему, и наконец то Слово, которое подобно огню и молоту, разбило и растворило мое мятежное сердце. И тогда мои стенания зазвучали раскаянием, и во множестве Его милостей я нашел внутреннее облегчение и почувствовал себя обязанным, если Ему будет угодно возвратить мне здоровье, впредь смиренно ходить пред ним.

После моего выздоровления эти воспоминания оставались со мною в течение длительного времени; но постепенно они уступили место юношеским увлечениям, которые набирали силу, и вновь сойдясь с распутными юнцами, я потерял почву под ногами. Господь был очень ко мне милостив и умиротворял меня в минуты отчаяния, а я тогда с ужасной неблагодарностью опять обращался к безрассудству, от которого по временам чувствовал острые угрызения совести, но не опускался достаточно низко для того, чтобы взывать о помощи. Я не был столь дерзок, чтобы совершать вещи скандальные, но упражняться в досужих развлечениях и учинять веселые проделки было главным, чему я учился. И все же я сохранял любовь и уважение благочестивых людей, и их общество внушало мне благоговейный трепет.

Мои дорогие родители несколько раз увещевали меня в страхе Божием, и их увещания входили в мое сердце и на некоторое время оказывали доброе воздействие, но поскольку я не был достаточно глубок, чтобы правильно молиться, искуситель, когда являлся, находил дверь незапертой. Я помню однажды, как проведя полдня в праздных шалостях, я отправился вечером спать; возле моей кровати на окне лежала Библия, которую я раскрыл, и взор мой упал на слова: «Мы лежим в стыде своем, и срам наш покрывает нас» (Иер. 3.25). Я знал, что это как раз мой случай, и встретив такое неожиданное порицание, я как-то взволновался и лег спать с угрызениями совести, которые вскоре опять отбросил.

Так шло время; сердце мое наполнено было веселыми проделками и распугством, а приятные сцены праздной суеты занимали мое воображение, пока я не достиг возраста восемнадцати лет; и в это примерно время я почувствовал суд Божий в моей Душе, подобный всепожирающему пламени; и когда я оглянулся на свою прошлую жизнь, я увидел ужасающую перспективу. Мне часто стало делаться грустно, и я пытался избавиться от всей этой суеты; затем опять сердце мое тянулось к ней, и я переживал тяжелый разлад с самим собою. Временами я опять впадал в безрассудство, а затем печаль и смущение вновь овладевали мною. Через какое-то время я решил, что мне следует полностью отказаться от некоторых праздных развлечений, но в сердце моем сохранялась тяга к более утонченным из них, и я не был достаточно тверд, чтобы обрести подлинный мир. И так в течение нескольких месяцев я находился в большом беспокойстве, ибо внутри меня оставалась неподчиненная воля, которая делала мои усилия бесплодными, пока наконец благодаря тому, что милосердные божественные посещения продолжались, я должен был склониться в духе пред Господом.

Помню, однажды вечером я в течение некоторого времени читал одного набожного автора и, выскользнув затем один из дома, смиренно молил Господа о помощи, чтобы я был избавлен от всех этих глупостей, которые столь сильно манили меня в ловушку. Итак, когда я смирялся, Он помогал мне; и когда я учился нести свой крест, я чувствовал восстановление сил, идущее от Его присутствия; но не удержавши тех сил, которые дали мне победу, я снова потерял почву под ногами, и чувство, что я ее теряю, охватило меня всего; я стал искать пустынных и уединенных мест и там со слезами исповедовал свои грехи Богу и смиренно умолял Его о помощи. И могу сказать с полным почтением, Он был близок ко мне в моих бедах, и в такие моменты уничижения склонял меня к послушанию.

Теперь я был приведен к тому, чтобы серьезно рассмотреть, каким образом я был увлечен в сторону от чистой Истины, и узнал я следующее: что если бы я жил той жизнью, которой жили верные рабы Божии, то я не должен был бы идти в компанию, как это было до сих пор по моей воле, но что все мои страстные желания должны управляться божественным принципом. В периоды печали и унижения эти наставления запечатлевались во мне, и я чувствовал, что сила Христова одолевает себялюбивые желания, так что я мог оберегать себя со значительной твердостью. И будучи юным, и полагая, что холостяцкая жизнь для меня — лучше всего, я укрепился в намерении держаться подальше от этой компании, которая часто становилась для меня ловушкой.

Я неизменно посещал Собрание, проводил всю вторую половину Первого дня в основном читая Писание и другие хорошие книги и рано приобрел в душе своей убеждение, что истинная религия состоит во внутренней жизни, когда сердце любит и почитает Бога Творца и учится проявлять подлинную справедливость и доброту, не только ко всем людям, но также и к животным тварям; что когда душа стремится к внутреннему принципу любви к Богу как к невидимому, непостижимому бытию, тот же самый принцип ведет ее к тому, чтобы любить Его во всех Его проявлениях в видимом мире; что поскольку дыханием Его пламя жизни зажглось во всех животных и чувствующих созданиях, то сказать: «Мы любим Бога невидимого» и в то же время проявлять жестокость к малым сим, движимым Его жизнью или жизнью, происходящей от Него, является само по себе противоречием.

Мне не трудно было уважать все секты и мнения, но я верил, что искренние, чистосердечные люди в каждом Обществе, которые воистину любят Бога, угодны Ему.

Так как я жил под сенью Креста и в простоте душевной следовал откровениям Истины, душа моя день ото дня становилась все более просвещенной; я предоставил моим прежним знакомцам судить обо мне, что им заблагорассудится, ибо нашел, что самое безопасное для меня — жить частной жизнью и держать все это запечатанным в моей груди.

Сердечно вникая теперь в те изменения, которые происходили во мне, я не могу найти подходящего языка или иного средства, дабы передать другим ясное представление об этом. Я смотрел на работу Бога в видимом тварном мире, и меня охватывал благоговейный трепет; сердце мое становилось нежным и часто сокрушенным, и всеобъемлющая любовь к моим братьям по творению возрастала во мне. Это будет понятно шагавшему той же самой дорогой. Блики подлинной красоты можно узреть на лицах тех, кто пребывает в настоящей кротости. В звуках того голоса, который выражает божественную любовь, чудится гармония, а в характере и поведении тех, чьи страсти полностью управляемы, проглядывает мудрая упорядоченность. Однако же все это не раскрывает полностью внутреннюю жизнь тем, кто сам не прочувствовал ее; этот белый камень и новое имя на нем известны только тому, кто получил их (Откр. 2. 17).

Теперь, хотя я и был столь укреплен в несении креста, я все еще находился в большой опасности, ибо многие мои слабости по-прежнему посещали меня, как и сильные искушения, с коими я должен был бороться; и чувствуя это, я часто удалялся в уединенные места и со слезами молил Господа помочь мне; и милосердие Его открывалось навстречу моим стенаниям.

Все это время я жил со своими родителями и работал на плантации; имея хорошую возможность научиться выращивать растения, я обычно пополнял свои знания зимними вечерами и в другое свободное время. Теперь я уже был на двадцать первом году жизни, и один человек, занятый весьма усердно в своей лавке и пекарне, спросил меня, не соглашусь ли я за плату присматривать за его лавкой и вести конторские книги. Я познакомил отца с этим предложением, и после некоторых размышлений было решено, что я поеду туда.

Дома я жил уединенно, а теперь, предполагая опять попасть в компанию людей, я часто и пылко взывал в моем сердце к Богу, Отцу милосердия, чтобы Он охранил меня от всякого изъяна и порчи, дабы на этом более публичном поприще я мог служить Ему, моему милосердному Искупителю, с тем смирением и самоотвержением, которое, хоть и в малой степени, применял в моей частной жизни.

Человек, который нанял меня, завел лавку в Маунт Холл и, на расстоянии около пяти миль от дома моего отца и шести миль от его собственного жилища, и там я жил один и присматривал за его лавкой. Вскоре после того, как я поселился там, ко мне пришли несколько молодых людей, мои прежние приятели, которые не знали ничего, кроме погони за развлечениями, приятными для меня и сейчас, как всегда; и в этот момент я стал тайно взывать ко Господу, прося у него мудрости и силы, ибо чувствовал себя окруженным препятствиями, и получил еще одну возможность оплакать безрассудства былых времен, когда я водил знакомство с людьми вольных нравов. И поскольку я теперь внешним образом покинул дом моего отца, я нашел, что мой небесный Отец явил мне такие милости, что я не могу этого выразить словами.

В течение дня я постоянно был окружен людьми и проходил через множество испытаний, но вечерами оставался большею частью один, и могу с благодарностью признать, что в те времена на меня часто изливался молитвенный дух, под сенью которого я подвизался и ощущал, как обновляются мои силы.

Через несколько месяцев после того, как я туда переселился, мой хозяин купил несколько рабов-шотландцев с борта судна и привез их в Маунт Холли, чтобы продать; один из них заболел и умер. Последние дни болезни он, будучи в бреду, провел в великом горе, ругаясь и кляня свою судьбу, и на следующую ночь после того, как его похоронили, я должен был спать один в той самой каморке, где он умер. Робость охватила меня. Я знал, впрочем, что я не причинил ему вреда, напротив, помогал по мере возможности заботиться о нем; и я не решился попросить кого-нибудь по этому случаю лечь со мной в каморке. Натура моя отличалась слабостью, но каждое испытание толкало меня к тому, чтобы всецело предаться воле Божией, ибо во времена скорбей я не находил иного помощника, подобного Ему.

Через некоторое время мои прежние приятели оставили надежды, что я по-прежнему буду водиться с ними, и я завел дружбу с другими людьми, беседы с которыми мне помогали. И теперь, по мере того как я ощущал любовь Божию через Иисуса Христа, что спасала меня от многия скверны и помогала пройти через море таких борений, с коими не всякий знаком, и по мере того, как сердце мое возрастало в этой божественной вере, я начинал чувствовать нежное сострадание к юнцам, остававшимся в тенетах, подобных тем, в коих запутывался и я. Из месяца в месяц эта любовь и нежность усиливались, и душа моя все сильнее тянулась творить добро моим собратьям по творению.

Я ходил на собрания с душевным трепетом и старался нутром своим воспринять язык Истинного Пастыря. И однажды под сильным воздействием духа я встал и сказал собранию несколько слов⁴; но не следуя с точностью божественному откровению, я сказал больше, чем от меня требовалось; и вскоре почувствовав свою ошибку, я в течение нескольких недель страдал душевно без всякого просвета и утешения, даже до такой степени, что ни в чем не мог найти удовлетворения. Я вспоминал Бога и мучался, и когда дошел до самой глубины отчаяния, Он сжалился надо мною и послал Утешителя. Я тогда почувствовал, что прощен за свой проступок, и душа моя стала тихой и спокойной, чувствуя истинную благодарность милосердному Спасителю за Его снисхождение. И после этого, ощущая источник божественной любви, открывшейся мне, и желание говорить, я сказал несколько слов на собрании, и в них нашел мир. Это случилось, я думаю, недель через шесть после первого раза, и по мере того как я смирялся и подчинялся крестному послушанию, во мне усиливалось понимание того, как различать язык чистого духа, который исходит из глубины сердца, и я учился ожидать в молчании, иногда по многу недель,  пока  не  почувствуешь  этого  подъема,  который заставляет человека подняться, подобно трубе, посредством которой Господь говорит со своим стадом.

От внутреннего очищения и неизменной стойкости, проистекающей из него, возникает живое действенное желание делать другим добро. Не все верные призваны к публичному служению, но те, кто призваны, — призваны служить в том, что они испытали и ощутили духовно. Внешние формы богослужения разнообразны, но те люди, которые являются истинными служителями Иисуса Христа, являются таковыми по внутреннему действию духа в их сердцах; дух сначала очищает их и посредством этого дает им чувствовать и понимать состояние других. Эта истина рано запечатлелась в моем сердце, и я научился следить за чистым откровением и соблюдать осторожность, когда вставал для того, чтобы говорить, дабы собственная моя воля не взяла верх и не заставила меня произносить слова мирской мудрости и не отклонилась от пути истинного евангельского служения.

Что касается обихода моих внешних дел, то с благодарностью могу сказать: Истина давала мне поддержку, меня уважали в семье моего хозяина, которая переселилась в Маунт Холли через два года после того, как я начал жить там.

На двадцать третьем году жизни я получил много новых божественных откровений, касающихся промыслительной заботы Всевышнего обо всех его творениях в целом и о человеке как наиболее благородном из всех видимых существ. И будучи всецело убежден, что полагать все свои упования на Бога для меня — лучше всего, я чувствовал с новой силой, что во всех делах обязан поступать, основываясь на внутреннем принципе добродетели, и добиваться успеха в мирских делах не далее того, что откроет мне Истина.

В праздники, именуемые Рождеством⁵, я наблюдал, как многие люди из деревень и жители города, сидя в пивных, проводили время в выпивке и азартных играх, стараясь развратить друг друга, и очень огорчался при виде этого. Особенно в одной такой пивной случились большие беспорядки, и я полагал, что на мне лежит обязанность пойти и поговорить с хозяином этого заведения. Я понимал, что я молод и что другие, более старшие Друзья в городе имели возможность видеть все эти безобразия, и хотя я с радостью уволил бы себя от подобного дела, все же я не чувствовал ясности в моей душе.

Задача была нелегкой, но когда я стал читать, что Всемогущий сказал Иезекиилю о его обязанности Стража (Иезек. 3. 17; 33), дело для меня прояснилось; и тогда с молитвой и слезами я стал просить Господа о помощи, и Он с любящей добротою вложил смирение в мое сердце. Тогда, выбрав подходящий момент, я отправился в пивную и, увидев того человека среди других, приблизился к нему и сказал, что хочу говорить с ним; мы отошли в сторону и там в страхе и трепете Божием я высказал ему, что было у меня на душе. Он воспринял это благожелательно и впоследствии выказывал мне даже больше уважения, чем прежде. Через несколько лет он умер, не достигнув старости, и я часто думал, что если бы я пренебрег своей обязанностью в том деле, то пребывал бы в большом унынии, и смиренно благодарил милосердного Отца, который поддержал меня.

Мой наниматель, имевший рабыню-негритянку, продал ее и велел мне выписать чек о продаже, а человек, купивший ее, стоял и ждал. Дело было неожиданным, и хотя мне трудно было подумать о выписке документа, являвшегося орудием рабства для одной из моих сестер по творению, все же я вспомнил, что меня наняли на год, что тот, кто велел мне сделать это, — мой хозяин, что тот, кто купил ее, — пожилой человек, член нашего Общества; так что по слабости я сдался и выписал бумагу, но когда я писал ее, я сказал моему хозяину и этому Другу⁶: я думаю, что рабовладение — дело несовместимое с христианской религией. Это до некоторой степени принесло мне облегчение, но все же когда я думал серьезно об этом случае, я всякий раз чувствовал, что должен добиться ясности, если желаю не участвовать в том как в деле, противном моей совести, а это так и было. И некоторое время спустя один молодой человек из нашего Общества обратился ко мне с просьбой написать документ, удостоверяющий рабовладение, так как он недавно взял негра в свой дом. Я сказал ему, что мне трудно это написать, так как хотя многие держат рабов в нашем Обществе, как и в других, я все же полагаю, что дело это неправедное, и хотел бы быть уволен от написания таких бумаг. Я говорил с ним доброжелательно, и он ответил, что в душе тоже не очень-то принимает рабовладение, но что раб этот был подарен его жене, и он принял его от нее.

II

1743 - 1848

Мой почтенный Друг Абрахам Фаррингтон, собираясь посетить Друзей в восточной части провинции и не имея никого, кто сопровождал бы его, предложил мне поехать вместе с ним, и посовещавшись с некоторыми старшими Друзьями, я согласился; мы отправились 25 числа девятого месяца¹ 1743 года. Вечернее собрание² мы устроили в таверне в Брунс-вике, городе, в котором не жил ни один из членов нашего Общества. Комната была полна народу, и все сидели или стояли спокойно. Оттуда мы отправились в Эмбой и вечером устроили собрание в здании суда; на него пришло много людей, среди которых имелось несколько членов Законодательного собрания: они находились в городе по делам провинции. На этих двух собраниях мой почтенный попутчик благословлен был евангельской любовью. Оттуда мы направились в Вудбридж, Рахвэй и Плэйнфилд и устроили шесть или семь собраний в зданиях, где встречи Друзей обычно не происходят; они построены главным образом пресвитерианами³, и мой возлюбленный спутник часто подвизался нести им Слово Божие. Что до меня, я часто хранил молчание на собраниях, а когда говорил, то с большой осторожностью, дабы говорить только то, что мне открывала Истина. Душа моя часто преисполнялась умилением, и я получил кое-какие полезные уроки. Мы отсутствовали около двух недель.

Примерно в это же время я занимался одним деловым вопросом, в который были вовлечены несколько семей и который решался с большими трудностями, поскольку некоторые детали, касающиеся его, не были ни вразумительно разъяснены, ни правильно поняты всеми; члены различных сторон весьма разгорячились, и один из уважаемых Друзей потерял власть над собою. Мне было очень жаль его, и когда дело утряслось, я почувствовал сильное желание поговорить с ним о его поведении в этом деле, но поскольку я был юнцом, а он весьма солиднее меня и возрастом, и опытом, шаг этот представлялся затруднительным. Однако после нескольких дней обдумывания и внутренних обращений к Господу за помощью я пришел к послушанию Его воле, так что смог выразить то, что лежало у меня на душе, таким путем, который выявлял мою юность и его зрелые годы; и хотя для меня это было трудной задачей, все было принято благожелательно и, как я полагаю, оказалось полезным для нас обоих.

Теперь, поскольку я уже служил моему хозяину несколько лет, а он занимался торговлей все меньше и меньше, я стал подумывать о другом каком-нибудь деле, понимая, что торговля, так, как она ведется в этих краях, сопряжена со значительными трудностями. Душа моя силою Истины в большой мере отреклась от желания внешнего успеха, и я учился сообразовываться с подлинными удобствами, которые не стоили слишком дорого, так что образ жизни, свободный от больших затрат, представлялся мне наилучшим, хотя и доход был невелик. Я получил несколько деловых предложений, которые казались весьма выгодными, но не был уверен, принять ли их, ибо думал, что предлагаемое дело связано с еще большей мирской заботой и занятостью, чем мне это требовалось. Я сознавал, что смиренный человек с благословения Господня может жить, довольствуясь малым, и что там, где сердце поглощено мирскою славой, успех в деле не удовлетворяет страсть, а наоборот, с умножением богатства стремление к богатству возрастает. В душе я постоянно заботился о том, чтобы пройти свой земной путь таким образом, дабы ничто не могло помешать мне с самым пристальным вниманием прислушиваться к голосу Истинного Пастыря.

Мой хозяин, хотя и служил сейчас розничным торговцем, по ремеслу своему был портным и держал на этом деле подручного; и я стал подумывать, не поучиться ли и мне этому ремеслу, рассчитывая, что если я начну свое дело, то смогу путем этого ремесла и небольшой розничной торговли заработать себе на жизнь, весьма скромную, без обременительности большого бизнеса. Я поговорил об этом с хозяином, и мы вскоре согласились на определенных условиях; и тогда, когда я бывал свободен от торговых дел, я помогал тому человеку. Я верую, что рука Промысла Божия указала мне это дело, и научился управляться с ним, хотя временами чувствовал склонность поискать себе что-либо более значительное. Но по откровению Иисуса Христа я узрел счастье в смирении и ощутил в себе серьезное желание глубже погрузиться в него; временами это желание вырастало до размеров пламенной мольбы, в которой душа моя так озарялась небесным светом и утешением, что то, что было прежде трудным, становилось совсем легким.

В ... году⁴ супруга моего хозяина скончалась. Она была добродетельной женщиной и весьма любимой окружающими; вскоре после этого он прекратил свою торговлю, и мы расстались. За сим я стал работать самостоятельно, занимаясь портновским ремеслом, регулярно посещал собрания для молитвы и послушания "И отмечал возрастание евангельской любви в моей душе, а вместе с нею — и стремление навестить Друзей в некоторых отдаленных поселениях Пенсильвании и Вирджинии. И озабоченный тем, кто мог бы составить мне компанию, я посовещался с возлюбленным моим другом Айзеком Энд-рюсом⁵, который сообщил мне, что он чувствует внутренний зов отправиться туда, а также проехать по Мэриленду, Вирджинии и Каролине. По истечении значительного времени и после нескольких бесед с ним я почувствовал готовность путешествовать в его компании, если представится возможность. Я раскрыл все это дело перед нашим Ежемесячным собранием, Друзья выразили поддержку этому плану и написали письма, удостоверяя свое попечение о нашем совместном путешествии, — Хэддонфилд для него, а Берлингтон — для меня⁶.

Мы покинули нашу провинцию 12-го дня 3-го месяца 1746 года и присутствовали на нескольких собраниях в верхней части графства Честер и возле Ланкастера; на нескольких из них любовь Христова возобладала, объединив нас всех вместе в служении Ему. Затем мы пересекли реку Сусквеханна и посетили несколько собраний в новом поселении, называемом Рэд Лэндс; старейшее из них просуществовало не более десяти лет. Обычно самые бедные люди начинают возделывать отдаленные пустыни. Имея очень малые средства, они должны строить дома, огораживать землю, выращивать зерно, обеспечивать себя одеждой, а детей — образованием, так что Друзья, которые их посещают, вполне могут посочувствовать всем тяготам их жизни среди дикой природы; и хотя наилучший прием, какой могут оказать эти люди, может показаться весьма нищенским тем, кто привык к городам или старым, благоустроенным местам, ученикам Христа подобает довольствоваться им. Сердца наши ширились, озаряемые любовью нашего небесного Отца среди этих людей, и сладостное воздействие Его духа поддерживало нас во всех тяготах. Ему же подобает всякая хвала.

Мы побывали в Монокейси, Фэрфаксе, Хоупвелле и Шенандое, и там участвовали в собраниях; некоторые из них были утешительны и поучительны. Из Шенандое мы после полудня отправились в старые поселения Вирджинии, и первую ночь мы с провожатым заночевали в лесу, а наши лошади паслись рядом. Но поскольку лошадь у него была чересчур плоха, а мы молоды и кони наши хороши, мы на следующий день почувствовали, что можем отпустить его, и так и сделали. И через два дня, считая с этого первого полудня, мы добрались до нашего друга Джона Чигльза в Вирджинии. Так мы участвовали в собраниях на всем пути по Вирджинии, где в некотором смысле с головой погрузились в живое ощущение тех условий, в которых живут люди, и наши впечатления в целом отличались большей болезненностью в этих старых поселках, чем среди жителей глухих провинций. Но благодаря милости нашего Небесного Отца, источник воды живой по временам открывался, к нашему ободрению и облегчению тех, кто имел чистые сердца.

Мы отправились затем к реке Перкиманс в Северной Каролине, посетили несколько собраний, которые отличались величиною, и нашли в этих областях открытость и подающую надежды молодежь. Потом вернулись в Вирджинию и посетили большинство тех собраний, в которых не были прежде, трудясь среди Друзей в Христовой любви, как нам позволяли наши способности, и оттуда поехали в горы, в верховья реки Джеймс к новому поселению и устроили несколько собраний с тамошними людьми, кое-кто из них только недавно стал членом нашего Общества. Бывая там и сям, мы познакомились с отдельными чистосердечными Друзьями,  которые заботились о том, чтобы возвратить на путь Истины тех людей, которые впали в искушение.

Из Вирджинии мы отправились к реке Потомак, переправились через нее у Хоз Ферри и посетили собрания Друзей на западном берегу Мэриленда и присутствовали на их Квартальном собрании. Мы провели среди них трудную работу, стараясь честно исполнить свой долг — так, как открылось нам в любви к Истине. И оттуда, посещая собрания по пути, мы отправились домой, куда милостию Промысла Божия вернулись 16-го дня 6-го месяца 1746 года; и могу сказать, что благодаря помощи Святого Духа, умерщвляющего себялюбивые помыслы, мой товарищ и я путешествовали в согласии и расстались, приблизившись к истинно братской любви.

Две вещи особенно поразили меня во время этого путешествия. Первая касается того, как меня принимали: когда я ел, пил и останавливался бесплатно у людей, которые благополучно существовали за счет тяжкого труда своих рабов, я чувствовал себя затруднительно; и когда душа моя углублялась вовнутрь, ко Господу, я ощущал, как эта затруднительность в разных местах и в разное время возвращалась ко мне в продолжение всего путешествия. Там, где хозяева несли добрую половину всех тягот труда и жили в скудости, а слуги их были хорошо всем обеспечены и труд их не чрезмерен, мне было легче; но там, где жили на широкую ногу и налагали тяжкое бремя на плечи рабов, мои чувства бывали очень сильны, и я часто имел уединенные беседы с ними об этих делах. Во-вторых, ремесло ввоза их из родной страны, которое среди этих людей весьма поощрялось, и то, что белые люди и дети их жили так превосходно почти безо всякого труда, часто становилось предметом моих серьезных размышлений. И я наблюдал в этих южных провинциях так много пороков и разложения, усиленных этим ремеслом, и такой образ жизни, что мне привиделось, будто черная мрачная тень висит над этой землею; и хотя ныне многие добровольно спешат туда, последствия для потомства будут весьма плачевны! Я выражаю это так, как оно явилось мне, не раз и не два, но как образ, запечатлевшийся в моей душе.

Вскоре по возвращении домой я почувствовал все растущую озабоченность делами Друзей на нашем морском побережье. И 8-го дня 8-го месяца 1746 года в душевном единении с Друзьями и в сопровождении моего возлюбленного друга и соседа Питера Эндрюса⁷, брата моего прежнего сотоварища, мы отправились и посетили собрания, расположенные возле Салема, Кейп Мэя, Большого и Малого Эгг Харбора, и устроили собрания в Барнгете, Мэмахокине и Сквоне, а оттуда — на Ежегодное собрание в Шрюсбери. По милости Господней путь был открыт, и сила божественной любви временами ощущалась на наших собраниях, к утешению и помощи тем, кто праведно служил Ему. Мы отсутствовали 22 дня и проскакали в общей сложности 340 миль. На Ежегодном собрании в Шрюсбери мы встретили дорогих сердцу друзей Майкла Лайтфута и Абрахама Фаррингтона⁸, которые сослужили хорошую службу этому Ежегодному Собранию.

В следующую зиму умерла от оспы моя старшая сестра, Элизабет Вулман-младшая⁹, в возрасте 31 года. С юности она отличалась заботливым нравом и выражала живое сочувствие своим ближним, когда те были в болезни или в беде, готовая помочь чем только может. Она была послушна родителям, как явствует из следующего примера. Случилось так, что однажды в Первый День недели после собрания она и две ее сестры, по возрасту тогда весьма молодые особы, решили навестить живших довольно далеко других молодых женщин, чье общество, как я полагаю, не принесло бы им ничего хорошего. Они высказали свое желание нашим родителям, которые были недовольны этим планом и остановили их. В тот же день, когда мои сестры и я были вместе и они сетовали на свое разочарование, Элизабет, напротив, выразила удовлетворение, заявив, что, как она считает, это послужит к их благу.

Через несколько лет после того, как она достигла зрелости, милосердным водительством Божьим она была укреплена в мысли жить самоотверженной, примерной жизнью, отдавая много времени чтению и духовным размышлениям. Письмо, которое я привожу ниже, может в некоторой степени свидетельствовать о ее нраве.

Хэддонфилд,

1-го дня 11-го месяца

1743.

Возлюбленный брат мой Джон Вулман, Пишу тебе в той любви, которая желает благоденствия всем людям. Я получила твое письмо, датированное 2-м днем прошлого, 10-го месяца, и была им утешена. Дух мой склоняется в благодарности за то, что я, недостойная, не забыта, но Господь полон милосердия и щедроты Его распространяются на ничтожнейшие из Его созданий. И потому в своей бесконечной любви Он жалеет, и щадит, и оказывает милость; дабы я не была отрезана ни потеряна в этом мире. Но по временам я получаю ободрение и утешение от проблесков Его присутствия, которое более нетленно, чем все, что может доставить мир сей. Так что с пожеланиями тебе быть хранимым, как и я, остаюсь твоя любящая сестра,

Элизабет Вулман-Мл.

В начале своей болезни она находилась в большой печали и унынии, о чем поведала одной из своих близких друзей, сказав: «Когда я была маленькой девочкой, я была своенравной и беспечной, но думаю, что я основательно покаялась в этом», — и добавила: «Я в последнее время получала большое утешение на собраниях». Хотя она и была безутешной, но все же сохраняла какую-то надежду, которая была для нее якорем спасения; некоторое время спустя та же подруга пришла навестить ее; она упомянула о своем прошлом настроении и сказала: «Теперь все по-другому, ибо Господь воздал мне всемеро, и я не могу выразить величие Его любви, излившейся на меня».

Ее состояние внушало серьезные опасения, и наша мать была очень опечалена; она заметила это и произнесла: «Дорогая матушка, не плачь по мне; я иду к Богу», и много раз она ясным голосом воздавала хвалу Искупителю. Подруга, которая пришла за несколько миль повидать ее в последнее утро перед тем, как она умерла, спросила ее, как она себя чувствует. Она ответила: «Ночь была тяжелой, но больше такой уже не будет, так как я умру, и душе моей будет хорошо», и действительно умерла вечером.

Среди ее бумаг были найдены следующие восклицания, написанные, как я полагаю, в различное время:

«1. О, пусть бы моя голова была водою, а мои глаза — источниками слез, чтобы я могла плакать  день  и ночь,   пока не встретилась бы с моим Богом.

2.  О, Господи, дай мне почувствовать Твое присутствие,  иначе время мое будет потеряно, и жизнь моя станет капканом для моей души.

3.  О, Господи, дай, чтобы я получала хлеб с Твоего стола и чтобы милость Твоя изобиловала во мне.

4.  О, Господи, дай, чтобы я познала Твое присутствие, чтобы я была приправлена Твоею солью, чтобы милость Твоя изобиловала во мне».

Вскоре я почувствовал, что в уме моем складывается план посетить Друзей в Новой Англии, и так как я имел возможность обресть спутника в лице моего возлюбленного друга Питера Эндрюса¹⁰, мы, получив письма от своего Ежемесячного собрания, отправились 16-го дня 3-го месяца 1747 года и достигли Ежегодного собрания на Лонг Айленде, где присутствовали наши друзья Сэмюэль Ноттингем из Англии, Джон Гриффит, Джейн Хоскинс¹¹ и Элизабет Хадсон из Пенсильвании и Джекоб Эндрюс¹² из Честерфидца; некоторые из них были особенно любимы за свою деятельность на благо Общества; и по милости Божией мы участвовали в нескольких поучительных собраниях. После этого Сэмюэль, Джон и Джекоб направились к Род Айленду, а мой спутник и я посетили Друзей на Лонг Айленде и по милости Божией получили помощь в нашей работе.

Помимо того, что мы посещали уже устоявшиеся собрания Друзей, мы также присутствовали на общем собрании в Ситу кете, объединявшем главным образом другие Общества, а также устроили собрание в жилом доме в Ойстер Бэе, на котором было весьма много народу; на первом не было значительных свидетельств Духа, но все же я полагаю, это было хорошее собрание. На втором собрании источники воды живой открылись, и получился день, который следует с благодарностью помнить. Посетив остров, мы направились к материку, участвуя в собраниях по пути к Облонгу, Наин Партнерсу и Нью Милфорду. В этих глухих поселениях мы встретились с несколькими людьми, которые, благодаря прямому воздействию Духа Христова на их души, потянулись от суеты мира сего к внутреннему общению с ним. Они были воспитаны в пресвитерианском духе, и значительное число молодежи, членов этого общества, имели обыкновение зачастую проводить время в совместных увеселениях; и некоторые из самых ведущих молодых людей этой компании, испытав могучее воздействие Духа Господня и влекомые теперь в смирении к тому, чтобы взять на себя крест Христов, больше уже не могли участвовать в этих пустых развлечениях. И поскольку они сохраняли твердость в своих внутренних убеждениях, то стали благословением и для некоторых прежних своих приятелей, так что силою Истины несколько человек были приведены к опытному познанию вечного благоденствия своих душ. Эти молодые люди продолжали в течение некоторого времени ходить на свои богослужения, но помимо того устраивали свои собственные собрания, что было разрешено их проповедником¹³, который иногда встречался с ними. Но с течением времени их суждения в вопросах религии пришли в противоречие с некоторыми пресвитерианскими установлениями, и собрания были осуждены этим Обществом; и те, кто сохранял верность своему долгу, открытому им во внутреннем опыте, столкнулись со множеством трудностей.

Их собрания через некоторое время пришли в упадок, одни вернулись к пресвитерианам, другие же в свой срок присоединились к нашему Обществу. Я имел беседы кое с кем из последних, что послужило мне в помощь и назидание, и полагаю, что несколько человек уже познакомились с природой того моления, которое совершается в духе и Истине.

Оттуда,   сопровождаемые Амосом  Поуэллом¹⁴, Другом из Лонг Айленда, мы поскакали через Коннектикут,  населенный преимущественно  пресвитерианами, которые в общем были вежливы с нами, насколько я могу судить. И через три дня езды верхом мы очутились среди Друзей в колонии Род Айленд. Мы посетили Друзей в Ньюпорте и Дартмуте и их окрестностях, а затем отправились в Бостон и продолжали двигаться к востоку до Довера, а затем возвратились в Ньюпорт и в тех краях встретили нашего Друга Томаса Готропа из Англии, который был в гостях в этом месте. Из Ньюпорта мы поплыли в Нантукет, провели там около недели и оттуда прибыли в Дартмут;  и закончив посещение здешних мест, мы пересекли пролив от Нью Лондона к Лонг Айленду и, побывав на нескольких собраниях на этом  острове,   отправились  восвояси,  куда и прибыли 13-го дня 7-го месяца 1747 года, проскакав около 1500 миль и проплыв около 150.

В этих скитаниях, должен сказать, мы подчас переживали большую слабость и трудились, пытаясь преодолеть свои разочарования, а в иное время, благодаря новым проявлениям божественной любви, ощущали прилив сил, когда преобладала в нас власть Истины.

Мы научились на этом новом опыте работать над достижением внутреннего покоя и никогда не подыскивать слова, но жить в духе Истины и доносить до людей то, что Истина открывала внутри нас. Мой возлюбленный сотоварищ и я - оба принадлежали к одному и тому же собранию и шли в нашем служении рука об руку, внутренне объединенные в одной работе. Он был почти на тринадцать лет старше меня, нес самое тяжелое бремя и был орудием значительно более полезным.

Так как я почувствовал побуждение посетить Друзей в нижних графствах на Делавере и на восточном побережье Мэриленда и имел возможность присоединиться к моему весьма любимому и старинному другу Джону Сайксу¹⁵, мы получили письма и отправились 7-го дня 8-го месяца 1748 года, были на собраниях Друзей в нижних графствах, присутствовали на Ежегодном собрании в Литтл Крике и нанесли визит в главное собрание на восточном берегу, а затем - домой через Ноттингем; находились в отъезде около шести недель и проскакали в общей сложности около 550 миль.

Наше путешествие подчас было трудным, но по милости Господней мы часто получали подкрепление сил, и я могу свидетельствовать на собственном опыте, что Он - «убежище в день скорби» (Наум 1.7). Хотя наше Общество в этих областях представилось мне пребывающим в упадке, все же я верю, что Господь имеет там людей, которые трудятся для того, чтобы праведно служить Ему, но сталкиваются со множеством трудностей.

III

1749-1756

В это примерно время я решил, что пора мне подумать об устройстве своей жизни, и стал серьезно помышлять о спутнице. Сердце мое обратилось ко Господу с мольбою, чтобы Он дал мне мудрость решить это дело в согласии с Его волей; и Ему было угодно даровать мне благосклонную девицу, Сейру Эллис, на которой я женился 18-го дня 8-го месяца 1749 года.

Осенью 1750 года от лихорадки скончался мой отец, Сэмюэль Вулман¹ в возрасте около шестидесяти лет. В течение своей жизни он проявлял много заботы о нас, своих детях, дабы в юности нашей мы могли научиться страху Божию, и часто пытался запечатлеть в наших душах истинные принципы добродетели, и особенно лелеял в нас дух сострадания, не только к бедным людям, но также и ко всем созданиям, которыми мы распоряжались.

После возвращения из Каролины я записал некоторые свои соображения о рабовладении и какое-то время спустя показал ему; он внимательно прочел рукопись, предложил сделать кое-какие изменения и казался весьма довольным тем, что я озабочен этим вопросом. И во время своей последней болезни однажды ночью, когда я сидел подле него, ибо он был настолько истощен, что уже не имелось надежды на его выздоровление, однако ум его был совершенно ясен, он спросил меня об этой рукописи, не собираюсь ли я вскоре предложить ее вниманию Наблюдателей по печати²; и после беседы об этом деле он сказал: «Меня всегда глубоко волновало угнетение бедных негров, и теперь я озабочен этим больше, чем когда-либо».

По его указанию я написал ему завещание, еще когда он был в полном здравии, и в эту ночь он пожелал, чтобы я прочел его, что я и сделал, и он сказал, что оно согласуется с его душою. Затем он заговорил о своем конце, который, он чувствовал, был близок, и заявил, что хотя сознает все свои изъяны, обременявшие его жизнь, все же переживание силы Истины, любви и благодати Божией, которые посещали его временами, даже и до последнего момента, были таковы, что он не сомневается, что оставив этот мир, попадет, должно быть, в иной, более счастливый.

На следующий день сестра его Элизабет пришла навестить его и рассказала о болезни другой их сестры, Анны, которая умерла несколькими днями раньше. Тогда он произнес: «Я считаю, сестра Анна была свободна покинуть сей мир». Элизабет ответила, что это так. Тогда он сказал: «Я тоже свободен покинуть его», и, слабея телом все больше, добавил: «Надеюсь, скоро я отдохну». Он продолжал находиться в полном Сознании и ясном рассудке почти до последнего.

2-го дня 9-го месяца 1753 года, вместе с моим достопочтенным другом Джоном Сайксом³ и в согласии с Друзьями, мы около двух недель ездили, навещая Друзей в графстве Бэкс. Мы трудились с евангельской любовью, согласно отпущенной нам мере, и по милости Того, Кто является укреплением беднякам, верующим в Него, нашли большое удовлетворение в этом посещении. А на следующую зиму нам открылась возможность посетить семьи Друзей в округе нашего Ежемесячного собрания, отчасти трудами двух Друзей из Пенсильвании, к которым я присоединился, имея желание, чтобы такие встречи в будущем продолжались.

В это примерно время заболел один человек, довольно далеко отсюда, и брат его явился ко мне, дабы просить меня составить завещание. Я знал, что у него были рабы, и спросив у брата, узнал, что он

собирается оставить этих рабов своим детям. Так как составление завещаний было выгодным занятием и так как оскорблять почтенных людей было несовместимо с моими наклонностями, я почувствовал смущение; но когда обратился к Господу, Он склонил мое сердце свидетельствовать Его волю, и я сказал этому человеку, что, как я полагаю, обычай продолжать рабское состояние этих людей несправедлив и совесть моя протестует против составления такого рода бумаг; что хотя многие в нашем Обществе держат их в качестве рабов, мне нелегко согласиться с этим, и я желал бы быть уволенным от того, чтобы пойти и составить ему завещание. Я говорил с ним в страхе Божием, и он не ответил на то, что я сказал, и ушел прочь; он тоже имел отношение к этому обычаю, и я думал, он очень мною недоволен.

В этом случае я получил новое подтверждение тому, что действуя вразрез с сиюминутной материальной выгодой из соображений Божественной любви и в соответствии с истиной и справедливостью и тем самым навлекая на себя негодование людей, мы открываем путь к сокровищам, которые лучше серебра, и к дружбе, превосходящей дружбу человеков.

7-го дня 2-го месяца 1754 года мне приснилось, что я гуляю во фруктовом саду; была вроде бы середина дня, после полудня; и вдруг на востоке я увидал два светила, напоминающих два солнца, но в темном и мрачном аспекте. Одно явилось на той высоте, как солнце бывает около трех часов, а другое — севернее, и на треть ниже. Через несколько минут воздух на востоке занялся огнем, и подобно ужасной буре, идущей к западу, потоки огня достигли того сада, где я стоял, но я не чувствовал никакого вреда. Затем я увидел, что возле меня стоит один из моих знакомцев, очень взбудораженный этим необыкновенным зрелищем. Моя душа была спокойна, и я сказал этому Другу: «Все мы должны когда-нибудь умереть, и если Господу угодно послать нам такую смерть, лучше всего нам смириться с этим». Потом я направился к дому, стоявшему рядом, и поднявшись наверх, увидел людей с грустными и встревоженными лицами и прошел между ними в другую комнату, пол в которой состоял всего лишь из отдельных досок. Там я сел один у окна и глядя в него увидел на юге три гигантских красных потока, находящихся на равном расстоянии один от другого; низ их, казалось, упирался в землю, а верх простирался выше облаков. Наперерез этим трем потокам двигались более мелкие, и от концов каждого из этих малых потоков отходили другие, распространяясь по земным меридианам, все красные и, казалось, занимавшие всю южную часть небесного свода. Затем на зеленой равнине появилось великое множество людей в военном, некоторых из них я знал. Они приблизились к дому и продолжали двигаться к западу, а кое-кто, глядя на меня, выражал насмешку и презрение ко мне, на что я не отвечал; вскоре после того старый капитан ополчения подошел ко мне и сообщил, что эти люди собрались для того, чтобы усилить военную дисциплину.

Рукопись, о которой я упомянул выше, лежала у меня несколько лет, и вопрос о ее публикации обременял мою совесть; и в том году я предложил ее Наблюдателям по Печати, которые рассмотрев ее и сделав кое-какие поправки, постановили опубликовать некоторое число экземпляров за счет фонда Ежегодного собрания и распространить их среди Друзей.

В 1754 году я почувствовал в душе моей стремление навестить семьи Друзей, принадлежавших к Ежемесячному собранию Честерфилда, и получив одобрение своего собрания, я отправился в их Ежемесячное собрание, дабы обсудить это с Друзьями и посмотреть, открыт ли путь туда. Я побеседовал с некоторыми из их членов, и предложение мое было вынесено на их собрание, и один из Друзей согласился для начала присоединиться ко мне; но когда собрание закончилось, я почувствовал большое огорчение в душе и сомнения в том, каким путем двигаться или, может быть, поехать домой и отложить дело до большей ясности. Я держал мое огорчение в тайне, и идя с Другом к его дому, обращался мысленно к великому Пастырю, прося его небесных наставлений; и утром почувствовал с облегчением, что могу продолжать свою поездку, так как дух мой склонился перед волей Божией. И так как внутренний взор мой обращался ко Господу,  пока  мы  ожидали  в  каждой  семье в глубоком преклонении перед Ним, Ему было угодно оказать мне поддержку, так что мы получили множество плодотворных возможностей, и это явилось как новое свидетельство для некоторых молодых людей. Этой зимою я провел несколько недель в служении, часть этого времени недалеко от дома. А следующей зимой в течение нескольких недель я опять служил какое-то время в Шрюсбери вместе с моим возлюбленным другом Джоном Сайксом, и имею возможность со смирением признать, что по бесконечной благости Господа наши сердца нередко облекались Его любовью, и нам давалась сила пройти через все испытания, которые встречались на пути.

Из-за разногласий  между властями Англии и Франции на этом континенте настало время бедствий⁴, и наше Общее Весеннее собрание направило Друзьям послание, которое, я думаю, хорошо будет поместить в этом Дневнике.

Послание от нашего Общего Весеннего собрания и т. д., 1755.   

К Друзьям на Американском Континенте

Дорогие Друзья,

В смиренном сознании божественной благодати и милостивого излияния любви Божией на свой народ мы нежно приветствуем вас, и в настоящее время души наши устремлены к тому, чтобы все мы, кто исповедует Истину как она сохранялась и обнародовалась нашими достойными предшественниками в эти последние времена в нашем мире, старались бы быть ближе к той Жизни, которая есть свет человекам, и укреплялись бы в исповедании нашей веры без колебаний — дабы вера наша была не в человека, но в одного лишь Господа, который правит воинствами небесными и царствами человеческими, перед которым земля «как пылинка на весах, и живущие на ней, как саранча пред ним» (Ис. 40. 5, 22).

Мы (будучи убеждены, что милосердный замысел Всевышнего послать своего сына в мир сей направлен к тому, чтобы восстановить разрыв, возникший от непослушания, покончить с грехом и пороком, дабы царствие Его могло прийти и утвердиться на земле, как и на небесах) почли нашей обязанностью отречься от тех распрей между нациями, которые приносят бедствия и кровопролития, и предать наше дело Тому Наивысшему, чья нежная любовь к чадам своим превышает самую теплую привязанность естественных родителей, и кто обетовал своему семени по всей земле, словно одному человеку: «Не оставлю тебя и не покину тебя» (Евр. 13. 5).

И потому мы, благодаря милостивым деяниям Господа Бога, испытали тот труд, который ведется «не воинством и не силою, но Духом моим, говорит Господь Саваоф» (Зах. 4. б). Посредством чего приходит то духовное царствие, которое покоряет и разбивает на куски все царства, противостоящие ему, и которое будет стоять вечно. В глубоком сознании этого, а также той безопасности, устойчивости и мира, которые в нем заключены, мы желали бы, чтобы все, кто исповедуют Истину, могли бы внутренне познать ее и тем самым быть пригодными так вести себя во всех областях нашей жизни, чтобы нести мир повсюду. И мы верим, что поскольку существует достоверная преемственность от поколения к поколению полагаться всецело на руку Всевышнего, царствие мира будет постепенно распространяться «от моря до моря и от реки до концов земли», во исполнение тех пророчеств, которое уже началось, что «не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать» (Зах. 9. 10, Ис. 2. 4).

И дорогие, возлюбленные Друзья, видя, что мы имеем эти обетования и верим, что Бог начинает исполнять их, давайте неустанно стараться выпутывать души наши из избыточных забот сей жизни и избавляться от любви мира сего, так чтобы никакое земное владение или удовольствие не могло отклонить наших суждений или отвратить нас от того смирения и полного доверия Богу, которое наиболее прочно связано с его благословением; и тогда мы сможем сказать: «Наш искупитель силен; Он разберет наше дело для нас» (Иер. 50. 34).

И ежели для дальнейшего исполнения Его всемилостивейших целей на этой земле он даст нам вкусить ту горькую чашу, которой столь часто причащались верные его, — о, да будем мы готовы к тому, чтобы принять ее/

И ныне, дорогие Друзья, со всем уважением к треволнениям и бурям, сотрясающим ныне земных властителей подле нас, мы желаем, чтобы никто из нас не втянулся в них, но чтобы мы покоились на том камне, который все эти потрясения не смогут сдвинуть, в том именно знании и ощущении вечной силы Божией, помогающей нам с покорностью предаться Его небесной воле и чувствовать ее ежедневно, дабы умерщвлять то, что остается в нас от сего мира. Ибо мирская часть в каждом — это изменяемая часть, она бывает на подъеме и на спаде, полной и пустой, радостной и печальной, в зависимости от того, хорошо или плохо идут наши мирские дела. Ибо как Истина только одна, и многие стали причастниками ее духа, так и мир сей — один, и многие стали причастниками его духа; и те, кто участвуют в делах его, те будут связаны им и запутаны в нем. Но те, кто едины с Истиной, ежедневно стремясь наполнить свои сердца ее жизнью и добродетелью, те возрадуются посреди бедствий и испытают вместе с пророком, что «хотя бы не расцвела смоковница, и не было плода на виноградных лозах, и маслина изменила, и нива не дала пищи; хотя бы не стало овец в загоне и рогатого скота в стойлах; но и тогда они будут⁵ радоваться о Господе и веселиться о Боге спасения их» (Ав. 3. 17-18).

Если же противно тому мы проповедуем Истину, но не живем под ее властью и воздействием, то мы приносим плоды, несовместные с чистотою ее, и если мы доверяем силе человеческой и тем поддерживаем себя, то доверие наше будет тщетным. Ибо тот, кто снимает ограду со своего виноградника и отдает его на попрание ногами оттого, что он приносил дикие ягоды, остается неизменен (Ис. 5. 3-7). И если Он для наказания порока и вящего поддержания славы своей дойдет даже до того, чтобы ужасным образом потрясти землю, кто сможет противиться Ему и преуспевать?

Остаемся, в евангельской любви, ваши друзья и братья.

Подписано четырнадцатью Друзьями.

То, что я совестился составлять бумаги, касающиеся содержания рабов, приводило меня к различным мелким испытаниям, в которых я столь явственно чувствовал отчуждение моей собственной воли, что я думаю, хорошо будет упомянуть некоторые из них. Лавочники и розничные торговцы товаром, которые зависели материально от того, как идет их дело, естественно хотели сохранить доброе расположение своих покупателей; конечно, для молодых людей мало приятна необходимость подвергать сомнению суждения или порядочность старших, и особенно тех, кто имеет почтенную репутацию. Глубоко укоренившиеся обычаи, хотя бы и вредные, нелегко изменить, но обязанность каждого — быть твердым в том, что, как они наверное знают, является справедливым. Милосердный, благожелательный человек, хорошо знающий какого-нибудь негра, я думаю, может при определенных обстоятельствах держать его в семье как слугу для его же блага; но человек, будучи человеком, не знает, что станется после него; а также не имеет полной уверенности в том, что дети его достигнут такого совершенства в мудрости и доброте, которое необходимо каждому абсолютному правителю. Отсюда мне стало ясно, что мне не следует служить писцом, когда составляются завещания, согласно которым дети делаются абсолютными хозяевами над другими в течение их жизни.

Примерно в это же время старый и весьма уважаемый человек из наших соседей пришел ко мне в дом, чтобы составить завещание. У него были молодые негры, и когда я спросил его между нами, как он собирается поступить с ними, он рассказал мне. Тогда я объявил: «Я не могу написать тебе⁶ завещания, не нарушив моего собственного мира», и с полным уважением объяснил тому причину. Он тогда заявил, что у него был выбор, и он хотел, чтобы именно я написал бумагу, но поскольку это несовместимо с моею совестью, он этого не желает; и так он выправил бумагу у другого. Несколько лет спустя в семье его произошли большие изменения, и он опять пришел ко мне, чтобы я составил ему завещание. Его негры были все еще молоды, а сын его, кому он собирался их отдать, с тех пор, как мы впервые говорили с ним, превратился из шалопая в скромного молодого человека; и он полагал, что по этой причине я соглашусь написать ему бумагу. Мы весьма дружески побеседовали с ним об этом и затем отложили дело, а через несколько дней он пришел снова с решением отпустить их на свободу, так что я написал ему завещание. Примерно в то время, когда вышеупомянутый друг впервые говорил со мною, один из наших соседей получил сильный ушиб и послал за мною, чтобы я отворил ему кровь; после того, как дело было сделано, он пожелал, чтобы я составил ему завещание. Я стал делать заметки, и среди прочего он сообщил мне, кому именно из детей он отдает свою молодую негритянку. Я принимал во внимание ту боль и огорчение, в которых он пребывал, и не знал, чем это окончится, так что составил ему завещание, опустив лишь ту часть, которая касалась его рабыни, и поднеся бумагу к его кровати, прочел ее и затем дружески сказал, что не могу написать документа, посредством которого мой собрат по творению объявляется рабом, не нанеся этим существенный вред моей душе. Я довел до его сведения, что не возьму с него ничего за то, что я сделал, и желаю только быть уволенным от того, чтобы написать последнюю часть в том виде, как он предлагал мне. И мы стали с ним со всею серьезностью обсуждать это дело, и наконец, так как он согласился дать ей свободу, я закончил его завещание.

Решив в душе навестить Друзей в Лонг Айленде и получив сопроводительную бумагу от нашего Ежемесячного собрания, я отправился 12-го дня 5-го месяца 1756 года. Когда я добрался до острова⁷, первую ночь я провел в доме моего дорогого друга Ричарда Хэллета⁸. Так как следующий день был первым в неделе, я присутствовал на их собрании, на котором мы испытали явные проявления любви Иисуса Христа, к утешению чистых сердцем. Вечером я поехал во Флашинг, и на следующий день вместе с возлюбленным другом Мэтью Франклином⁹ мы переправились на пароме у Уайт Стоуна, присутствовали на трех собраниях на том берегу и затем отправились далее на остров, где я провел остаток недели, посещая собрания. Я верю, что у Господа есть люди в этих областях, которые искренне стремятся служить Ему, но боюсь также, что многие слишком засорены заботами мира сего и не движутся вперед, неся свой крест с той верностью, к которой призывает их Всевышний.

Душа моя была весьма сильно поглощена этой поездкой, как в смысле общественном, так ив личном, и в некоторых местах, которые я посетил, видя, что они владеют рабами, я почувствовал необходимость дружеским образом поработать с ними над этим вопросом, выразив по возможности несовместимость этого обычая с чистотой Христианской религии и дурные последствия его, проявившиеся среди нас.

В самом конце недели началось их Ежегодное собрание, на котором присутствовали наши Друзья Джон Скарборо¹⁰, Джейн Хоскинс¹¹ и Сусанна Браун из Пенсильвании. Общие собрания были многочисленны и в некотором смысле осенены Божией благодатью.

Душа моя на этом собрании занята была в основном теми, кого считали самыми первыми в Обществе, и на собрании служителей и старейшин случилось так, что я некоторым образом высказал то, что накипело на сердце; и когда Друзья собрались для того, чтобы обсудить общественные дела и мы некоторое время сидели молча¹², я почувствовал тяжесть на душе и встал со своего места; и благодаря милосердной заботе нашего Небесного Отца, мне были приданы силы, полностью освободившие мою душу от бремени, которое в течение нескольких дней все тяжелее давило меня.

Под смиряющим воздействием Божьего промысла люди иногда бывают уготованы для служения ему. Призывы пророка Иеремии были столь неприемлемы для народа и столь противны тому духу, в котором они жили, что он стал для них предметом наветов и по слабости своей природы задумал отказаться от своего пророческого служения, однако сказал: «И было в сердце моем, как бы горящий огонь, заключенный в костях моих, и я истомился, удерживая его, и не мог» (Иер. 20. 9). В это время я увидел, что если бы я был честен и прямо выразил то, что Истина открыла во мне, я не мог бы доставить удовольствие всем людям, и трудился над тем, как исполнить свой долг, хотя бы он и отличался от моих собственных наклонностей. После этого я отправился домой, заехав по пути в Вудбридж и Плэйнфилд, и на собраниях в обоих этих местах было проявлено чистое воздействие божественной любви, и в смиряющем ощущении ее я возвратился домой, пробыв в отъезде около 24 дней и проскакав около 316 миль.

Во время этой поездки сердце мое охватила забота о состоянии церквей в наших южных провинциях, и веря в то, что Господь призывает меня к дальнейшей работе среди них, я в смирении склонился перед Ним с пламенным желанием обрести силы для того, чтобы подчиниться Его небесной воле.

До 1756 года я продолжал торговать товарами, помимо занятия ремеслом портного, и в это примерно время стал испытывать некоторое беспокойство по поводу того, что дело мое становилось слишком обременительным. Я начал с продажи отделочных материалов для одежды, а потом стал продавать одежду и постельное белье, и наконец завел весьма значительный магазин с товарами; торговля моя возрастала с каждым годом, и путь к еще большему делу был открыт; но в душе я почувствовал, что должен остановиться.

Благодаря милости Всевышнего я немало научился тому, как жить в простоте и скромности. Семья моя была небольшой, так что по серьезном размышлении я решил, что Истина не требует от меня того, чтобы я ввязался в слишком обременительные дела. Я взял себе за правило покупать и продавать вещи, действительно нужные. Вещи, которые служили главным образом к тому, чтобы доставлять удовольствие суетным людским душам, мне было нелегко продавать, и я редко делал это, а когда делал, то чувствовал, что это ослабляет меня как Христианина.

Возрастание дела стало для меня бременем, ибо хотя мои естественные склонности привлекали меня к торговле, все же я верил, что Истина требует от меня жить в большей свободе от внешних затруднений, и в душе моей возник разрыв между этими двумя склонностями; и в этом деле я обратил молитвы мои к Господу, который милосердно внял мне и дал мне сердце, послушное Его святой воле. Тогда я сократил мое внешнее дело, и когда предоставлялась возможность, сообщал своим клиентам о своем намерении, так чтобы они могли решить, к услугам какого иного магазина им прибегнуть, и таким образом через некоторое время я полностью оставил торговлю, продолжая ремесло портного в одиночестве, без подмастерьев. Я также взращивал- яблони, на что тратил некоторую часть своего времени — окапывая их, пересаживая, подрезая, прививая.

Там, где я жил, торговцы имели обычай продавать главным образом в кредит, и бедные люди часто оказывались в долгах, а когда наставало время платить и они не имели, чем заплатить, их кредиторы нередко обращались к закону. Часто наблюдая случаи такого рода, я нашел, что мне надо бы советовать бедным людям брать такие товары, которые более всего нужны и не дороги.

В то время, когда я торговал, я имел возможность наблюдать, что слишком свободное употребление спиртных напитков и обычай носить слишком дорогие вещи приводили некоторых людей к огромным неудобствам, и две этих страсти часто были с очевидностью связаны между собою. Ибо если мы не сообразуемся с тем использованием вещей, которое соответствует всеобщей справедливости, мы вынуждены увеличивать количество труда, выходя за пределы того, что установлено для нас Небесным Отцом. И из-за тяжкого труда, часто в поту и на жаре, даже у тех, кто не являются пьяницами, возникает жажда к спиртному, дабы поддержать дух; и что отчасти из-за распутного и праздного пьянства одних и отчасти из-за пьянства других, приведенных к нему по причине неумеренного труда, огромные количества рома каждый год потребляются в наших колониях, в большей части которого мы вовсе не имели бы нужды, если бы стойко следовали чистой мудрости.

Там, где мужчины находят удовольствие, вызывая подъем духа употреблением крепких напитков и так потакая своим аппетитам, что приводят свое разумение в беспорядок, они забывают о своих обязанностях по отношению к семье и к обществу и отбрасывают всякое притворство по части религии, так что о них остается только пожалеть. И там, где те, чья жизнь была более или менее праведной и чей пример оказывал сильное влияние на души других людей, втягиваются в эти обычаи, которые ведут к употреблению более крепких напитков, чем велит употреблять чистая мудрость, это также, мешая распространению духа умеренности и усиливая сторону более заядлых пьяниц, достойно всяческого сожаления.

Поскольку малейшая роскошь некоторым образом связана со злом, для тех, кто считает себя учеником Христа и на кого смотрят как на водителей народа, иметь в себе тот же дух, какой был в Нем, и тем самым уклоняться от всякого ложного пути, есть в то же время средство помочь слабейшему. Так как я сам иногда проводил довольно значительное время на жаре и употреблял спиртное, чтобы взбодриться, я на собственном опыте убедился, что в этих обстоятельствах душа не настроена так покойно и не расположена с готовностью к божественным размышлениям, как тогда, когда все эти крайности избегнуты, и чувствовал все усиливающуюся тягу к Духу Святому, который ставит должные пределы нашим желаниям и побуждает тех, кто с верностию следуют ему, употреблять все дары божественного Провидения для тех целей, к которым они предназначены. Если бы те, кто имеет большие состояния, влеклись бы в единодушии сердец за своим Небесным Учителем, который так открывает и расширяет души, что люди начинают любить своих ближних как самих себя, то они употребили бы мудрость, данную им, на то, чтобы обходиться без того, чтобы нанимать людей для обслуживания их роскошной жизни или чтобы принуждать других к слишком тяжелому труду. Но по недостатку стойкого исполнения этого принципа божественной любви, дух себялюбия одолевает души людей, что сопровождается тьмою и многими бедствиями в мире сем.

Походу моего ремесла, несколько обеспокоенный многоразличными исками о сборе неуплаченных денег, и случаи эти, как я видел, умножались, я обратился к констэблю¹³, и он дал мне следующий список исков за целый год, а именно: 267 ордеров, 103 вызова в суд и 79 исполнений. Что касается исковых заявлений, составленных шерифом, мне не передали этих сведений.

Я однажды подал иск на одного праздного человека, который, как я полагал, собирался сбежать, и это был единственный раз, когда я обратился к закону, дабы выручить деньги.

Хотя торговля полезными вещами — почтенное занятие, но все же по причине большого числа излишеств, которые покупаются и продаются, и по причине общей испорченности нравов в наши времена, те, кто обращаются к торговле для того, чтобы заработать себе на жизнь, имеют большую нужду в том, чтобы приобресть хороший опыт в том именно вопросе, который пророк Иеремия задал своему писцу. «А ты просишь себе великого: не проси». (Иер. 45. 5).

В эту зиму 1756 года я несколько раз отлучался вместе с Друзьями, дабы посетить семьи, и по благодати Господа мы часто чувствовали Его присутствие среди нас, умягчающее сердце.

Копия письма, написанного Другу [13-го дня 12-го месяца 1757]

В твоих недавних скорбях нашел глубокое сочувствие тебе и тайную надежду, что Отцу Милосердия будет угодно поднять тебя и освятить для тебя все твои бедствия; чтобы ты, более полно познакомившись с тем, что мир получает за глупость, мог бы почувствовать покров божественной силы и был укреплен в брани с тем духом, который уводит от простоты вечной и бесконечной Истины.

Мы можем ощущать себя жалкими ковыляющими калеками и из сильного расположения к вещам приятным и легким чувствовать невозможность продвижения вперед; но что невозможно человекам, возможно Богу, и если мы подчиним свою волю Его воле, все искушения станут преодолимы.

Этот труд подчинения своей воли сравним с минералом, раскаляемым в топке, который с помощью пламенного жара выплавляется из руды. Он очищает их, как очищается серебро; «и сядет переплавлять и очищать серебро» (Мал. 3. 3). Эти сравнения научают нас, как необходима расплавляющая наши сердца рука Божия для нас, дабы уготовать наши сердца к тому, чтобы воистину поклоняться Ему и выразить это поклонение, внутренне отвратившись от того духа, во всех его проявлениях, который не от Него исходит.

Чтобы продвинуть этот труд, всемудрейшему Богу иногда бывает угодно через внешние бедствия привести нас к порогу смерти, чтобы жизнь наша, принося боль и страдания и открывая перед нами дорогу в вечность, могла освободиться от всех земных оков, и душа могла приготовиться для тех глубоких и священных наставлений, которые иначе не могли бы дойти до нее.

Если добрые родители любят своих детей и стремятся к их счастью, тогда Тот, кто является Совершенным Благом,  посылая смертоносную заразу,  несомненно направляет ее на пользу. Если праведники сражены ею — это для них счастливая перемена. Если взяты злые в их злобе, суд Всемогущего ясен. Проходим ли мы через недуг с мукой и великими болезнями и выздоравливаем — цель Его очистить нас от шлака и открыть наш слух к наставлениям.

И теперь, возвращаясь к тебе, после болезненных мытарств и сомнений в выздоровлении, ты снова поправился. Не забывай Того, Кто помогал тебе, но в смиренной благодарности исполняй Его заповеди,  дабы тем самым избегнуть тех окольных путей, которые уводят от твердого основания. Я сознаю то разнообразие знакомств, которым подвергается человек, имеющий дело, подобное твоему. Я с болью чувствовал силу, исходящую от слов тех людей, которые глубоко укоренились в мирских делах, и сочувствую другим в таких спорах, в них и меня все еще посещает ужасная слабость.

Я нахожу, что быть глупцом в отношении к мирской мудрости и предавать все мое дело Богу, не боясь обидеть людей, которые обижаются,  видя простоту Истины, — это единственный способ остаться непоколебленным мнениями других. Страх перед человеком приводит в ловушку; останавливаясь перед выполнением долга и отступая в час испытаний, мы делаемся слабее, дух наш теряется среди других, ушам становится скучно слушать слова Истинного Пастыря, так что когда мы взираем на путь праведников, нам кажется, что следовать за ними — это не для нас.

Любовь облекает мою душу в то время, как я пишу это, она выше всего, что может быть выражено словами, и я нахожу, что сердце мое открыто тому, чтобы поощрить святое соперничество по пути вперед, к христианской твердости. Глубокое смирение — сильный оплот, и когда мы входим в него, мы обретаем безопасность и истинное величие. Безрассудство Бога мудрее, чем человек, и слабость Бога сильнее, чем человек. Если наша собственная мудрость совлечена с нас и если мы знаем уничижение твари, мы найдем в этом ту силу, которая дает нам здоровье и бодрость.

(продолжение можно скачать на форуме)