сайт Друзей (квакеров) - библиотека сайта

Quaker Home Service, Copyright Rex Ambler, 1989
Перевод с английского Журавенковой Наталии и Красновского Глеба, 1997

Предисловие

Религиозное Общество Друзей (квакеров) имеет самое непосредственное отношение к поиску единства, который с самого начала нашего столетия стал основным занятием христианских церквей. На всем протяжении этого процесса Друзья всегда настаивали на том, что подлинная основа христианского единства заложена не в церковных структурах, а в любящем следовании за Христом; но, тем не менее, мы, как правило, стремимся сыграть свою полноценную роль в таких структурах и готовы к этому. Поэтому у Друзей есть долгая история борьбы с положениями веры, которые обычно используются как основы членства в экуменических обществах. Сталкиваясь с ними, мы продолжали поддерживать наше свидетельство о том, что вера не может быть адекватно выражена словами, и что подобные попытки могут послужить только сковыванию свободного действия духа.

Недавно Друзья в Великобритании снова столкнулись с этим вопросом на местном уровне в связи с увеличивающимся числом соглашений между церквями и на национальном уровне - в связи с нашим участием в межцерковном процессе "Не странники, но паломники". Комитет по Христианским Взаимоотношениям Лондонского Годового Собрания счел нужным рассмотреть вопрос, является ли наше историческое свидетельство против символов веры адекватным откликом на побуждение к единению, принятое многими людьми в церквях.

Движение, направленное на объединение, требует от своих участников изменения и роста: свидетельства не могут быть унаследованы, их нужно обновлять. Кроме того, во время увеличивающегося разнообразия верований в нашей и других церквях существует опасность того, что мы можем неправильно использовать наше свидетельство о символах веры и спрятать нашу потребность во встрече и примирении с этим разнообразием.

Комитет по Христианским Взаимоотношениям рассмотрел эти вопросы по трем поводам за последние два года; ему очень помогли последовательные проекты работы Рекса Эмблера (Rex Ambler), для которой, в свою очередь, были полезны обсуждения на Комитете. В этой работе выразился индивидуальный отклик английского квакера на изменение в английском экуменическом движении, и, публикуя ее, Комитет по Христианским Взаимоотношениям надеется на то, что она может быть также полезна широкой аудитории не только Квакеров и не только в Великобритании.

В работе исследуются причины отличия свидетельства Друзей, и выясняется, являются ли они в равной степени ценными для обоснований веры в современном экуменическом движении, которые, по своей сути, явно отличаются от исторических символов веры. В работе также определяются позитивные функции использования символов веры в церквях и предлагаются некоторые специфические вопросы, по которым те, кто сталкивается с символом веры или ее основой, возможно - в рамках локального соглашения между церквями, могут попросить оценить, насколько хорошо кредо выполняет эти функции. Работа предлагает возможные альтернативные формулировки, оказавшиеся приемлемыми для Друзей в других местах, формулировки, которые являются в большей степени описаниями целей, чем положениями веры. Одна такая формулировка в данный момент включена в окончательные предложения Межцерковного Процесса в Британии и Ирландии. И, выходя за пределы очевидного контекста публикации, можно заметить, что она также содержит некоторые важные соображения о развитии более широкою диалога с людьми других вероисповеданий.

Комитет по Христианским Взаимоотношениям будет продолжать заниматься вопросами о символах веры и поиске единства, и он считает полезным для своей работы получение любых комментариев, которые может вызвать этот доклад. Мы выражаем нашу признательность Рексу Эмблеру и рады предложить его работу в качестве вклада в дальнейшее обсуждение поставленных вопросов, потому что церкви в Британии проводят объединенное паломничество, в которое мы также вступили.

Ровена Лавренс, Клерк Комитета по Христианским Взаимоотношениям, январь 1989 года.

СИМВОЛЫ ВЕРЫ И ПОИСК ЕДИНСТВА

Квакерская точка зрения

Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденного прежде всех век; Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Им же вся быша. Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася. Распятого же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна. И воскресшаго в третий день по Писанием. И возшедшаго на небеса, и седяща одесную Отца. И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым. Его же царствию не будет конца. И в Духа Святого, Господа, Животворящаго, Иже от Отца исходящаго, Иже со Отцем и Сыном споклоняема и славима, глаголавшаго пророки. Во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь. Исповедаю едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых, и жизни будущаго века. Аминь.

Никейский Символ Веры 374 г. н.э.

(перевод, принятый в Русской Православной Церкви - прим. пер.)

Всемирный Совет Церквей - это содружество Церквей, которые признают Господа Иисуса Христа Богом и Спасителем согласно Писанию, и поэтому ищут пути совместного выполнения своего общего призыва к прославлению единого Бога, Отца, Сына и Святого Духа.

Положение Всемирного Совета Церквей в исправленной Конституции 1961 года

Друзья в основном всегда противостояли символам веры - по крайней мере в Великобритании и Европе - и поэтому нас обычно чаще других исключают из членства в экуменических советах или мы исключаем себя сами. Но почему нас противопоставляют? Противостоим ли мы в принципе любой вербальной формулировке в религии? Или мы, выражаясь менее возвышенным слогом, теологически ленивы, хронически неспособны принимать во внимание вопросы правды и верности, которые могут разоблачить наши радикальные различия в верованиях? Может быть, некоторые из нас служат примером такой типично английской антипатии к теории и соглашательскому предпочтению к "доведению дела до конца кое-как"? Или, может быть, у нас больше нет оснований противостоять символам веры, или мы забыли причину своей оппозиции, которая была у нас во времена большей значимости твердых религиозных кредо? Эти вопросы становятся сегодня еще важнее, поскольку Друзей приглашают объединяться с другими церквями в различных Местных Экуменических Проектах на основе согласованного положения о христианской вере. Может ли случиться так, что наш упрямый отказ согласиться с формой слов окажется серьезной преградой в новом поиске единства, который волнует сегодня всех христиан в нашей стране?

Можно признать, что, отвергая символы веры в принципе, Друзья могут довольно легко впасть в безумные Павловианские реакции, во всех случаях, когда им предлагается утверждение символа веры. Но было бы неверно предположить, что при необходимости у Друзей не останется ничего лучшего, чем сказать, что символы веры являются необязательными, или многословными, или слишком умными, или формальными. Если судить по результатам опроса наших журналов и брошюр за последние 300 лет, то нам легко можно присудить первое место среди церквей за выдающееся многословие. На самом деле, наше возражение символам веры - вопрос иного порядка; оно непосредственно связано с той причиной, по которой другие христианские организации, а в действительности большинство христиан, сочли важным предложить и сформулировать символы веры. И мы не то, чтобы могли указать многие ясные утверждения на эту тему. В данном конкретном вопросе Друзья оказались не столь многословными. Но если посмотреть на наше более общее понимание религии и на то, как это передается, мы можем проследить то, что я бы назвал скрытым рассуждением в нашем квакерском отношении к символам веры.

Проблема со словами

Здесь нужно начать с того, что Друзья особенно чувствительны к неизбежным трудностям и разнообразию, которые возникают, когда группа людей делает какие-либо попытки исповедовать свою веру. Наше вероисповедание, если оно будет честным, всегда будет отражать наш особенный опыт и нашу историю, наше ограниченное, фрагментарное восприятие истины, а также заботы нашего времени и места, и не только наши, но и других людей. Поэтому мы, как Друзья, не избегаем исповедания своей веры; скорее наоборот, мы стараемся приветствовать его почти в каждом аспекте нашей жизни, начиная с личных молитвенных служений и кончая свидетельствами по общественным и политическим вопросам. Но это такой вид деятельности, который никогда не должен останавливаться или перекладываться только на нескольких людей, или попадать в цикл повторений. Разнообразие и перемена, и даже противоречие, включены в коллективный процесс исповедания нашей веры. Эта точка зрения была разъяснена в документе, представленном на рассмотрение Лондонскому Годовому Собранию в 1917 году его Комиссией по Вере и Порядку: "Мы нисколько не протестуем против попытки интеллектуально сформулировать идеи, скрытые в религиозном опыте..., которая должна быть сделана, так как человек - это мыслящее существо. По всегда должно быть признано, что все такие попытки являются временными и никак не могут содержать в себе законченность предельной правды. Всегда должно быть отведено место развитию и прогрессу, и христианская мысль и научное исследование никогда не должны быть скованы теорией. Среди опасностей сформулированных утверждений веры есть следующие:

1. Они обладают свойством кристаллизовать мысль в тех вопросах, которые всегда будут выходить за рамки любого законченного воплощения в человеческом языке;

2. Они сковывают поиск правды и ее более адекватного выражения;

3. Они устанавливают барьер, отделяющий от христианства многие искренние и ищущие души, которые бы с радостью стали христианами.(1)

В качестве следующей опасности мы можем добавить то, что сформулированные положения имеют тенденцию умалять первоначальный, внутренний опыт, о котором им предназначено рассказывать вслух, выделяя внешнюю форму, и что поэтому они поощряют самодовольство, предполагающее, что вера в эти положения каким-то образом оказывается самодостаточной, безотносительно к практическому действию веры в каждодневной жизни.

Мы также признаем особенную опасность самих написанных слов, которые, подобно ритуальным практикам или священным предметам, приобретает свою собственную жизнь. Когда слова произносятся, они являются частью жизни, которую выражают; написанные или напечатанные, они отделяются от этой жизни и становятся бесплотной реальностью в своей собственной правильности, выражая значение, которое может мало соотноситься с жизнью тех, кто их читает или вообще не иметь отношения к этой жизни. Слова, дошедшие в печати (или рукописи) из отдаленного и идеализированного прошлого, могут обретать сверхъестественную власть над нашими жизнями, как в хорошем, так и в плохом смысле. Только те редкие литературные труды, которые сочетают всеобщую истину с деталью конкретного контекста, могут достичь успеха в выражении этой истины для нас без подавления нашего разума. Это, конечно, одна из причин того, почему Священные Писания являются самой ценной религиозной литературой в нашей истории. Но даже читая Писания, нам приходится чувствовать реальность, встающую за ними, на которую Писание действительно указывает, но которая не может содержаться только внутри Писания. Как заметил Исаак Пенингтон в своем письме: "Конец слов есть средство для передачи людям знания о вещах, существующих за пределами того, что могут выражать слова. Поэтому учитесь у Господа правильно употреблять Писания: то есть по праву почитать их и высоко ценить то над ними, что выше их". (2)

Религиозные люди особенно подвержены искушению написанным словом. Их осознание истины всегда слабо и мимолетно; им нужно напоминать об истине, которую они однажды разглядели, или рассказывать об истине, которую другие могут видеть более ясно; и посреди смущающего разнообразия и противоречия религиозного мнения им нужно - или они чувствуют, что им нужно - напоминание о том, что у них есть общего и что содержит правду, как бы они ее ни интерпретировали. Поэтому они стремятся сформулировать в простых, но непреходящих словах то, что, по их пониманию, должно быть истиной.

Правильное и неправильное употребление символов веры

Классические символы веры ранней церкви, так называемые Апостольский и Никейский символы веры, которые датируются в определенной форме, по крайней мере, 4-м веком, очень часто (и по понятным причинам) принимались в качестве такой простой формулировки истины. Для многих из тех, кто работал над созданием символов веры, это тоже было именно так. Символы веры рассматривались как развитие более ранних и более простых положений и служили в качестве признания веры либо при крещении, либо на регулярном богослужении местной церкви. Возведение такого признания в статус раз и навсегда принятого определения "правильной веры" (ортодоксии), как основы для формального объединения церкви, казалось, вероятно, небольшим шагом. И не может быть сомнения в том, что некоторые теологи, занятые этим, были движимы страстной заботой о единстве церкви в то время, когда ее разнообразие и раздоры угрожали ее авторитетности. Но этот шаг был большим и роковым, потому что он переместил источник авторитета в вопросах веры с опыта Духа или живого Христа (хотя бы и опосредованного Писаниями и влиятельными учителями) к объективному утверждению веры. До того времени спорные вопросы разрешались (если вообще разрешались) с помощью доказательства и убеждения, а не с помощью ссылки на единственное авторитетное утверждение, и союз церкви включал в себя широкое разнообразие веры и практики. Религиозные кредо, с тех пор как они существовали, никогда не использовались в качестве проверок правоверности - по крайней мере, до конца второго века (3). Но начиная с четвертого века и далее, с установлением Никейского символа веры, те люди или церкви, которые не могли по совести присоединиться к "правильной вере", были исключены из "единой святой, католической (всеобщей) и апостольской церкви". Епископы, во многом ответственные за это движение, находились, вне всякого сомнения, под огромным давлением римского императора, который хотел, чтобы христианство было имперской религией, и который, следовательно, в обмен на эту привилегию, требовал, чтобы церкви договорились между собой о том, чем должно быть христианство. Епископы беспокоились за выживание церкви. Поэтому они сочли необходимым привести всю церковь под власть согласованного определения, даже если многие христиане должны были быть отброшены в этом процессе. Епископы, конечно, могли утверждать, что в процессе установления всеобщего критерия веры, они сохраняли истину, доверенную им, и защищались от опасных ошибок еретиков. Но, чтобы выдвигать такое утверждение, им нужно было допустить (как они действительно и делали) что:

1. правда Иисуса была передана неподдельно, в письменном виде прямо от его апостолов,

2. епископы были последователями апостолов и в качестве таковых получили полномочия определить значение этой записанной традиции и

3. что членство церкви Иисуса - а, следовательно, и спасение - могло быть достигнуто только посредством публичного принятия установленной таким образом истины.

Символы веры в то время составляли часть авторитарной религиозной структуры и были предназначены для ее поддержания и сохранения. В качестве таковых они были, вероятно, введены в христианство главенствующей церковью в Риме, которая унаследовала от римской империи силу централизованного упорядочения и организации. Сегодня, глядя в прошлое, ясно, что благие намерения тех, кто был озабочен сохранением истины и единства христианства, были нивелированы политическим давлением, направленным на превращение христианства в организацию, способствующую имперскому преобладанию и контролю. Исторические символы веры церкви являются для нас ныне воплощением той неудачной смеси противоречивых стремлений.

Подобным же образом символы веры, или ее "признания", эпохи Реформации и Постреформации в 16-17 веках были предназначены для объединения некоторых христианских групп в оппозиции к другим группам. Помимо обозначения границ "правильной веры", символы веры использовались для подтверждения истинной преемственности верующих или их отличия от других, для укрепления их структурной власти и выявления тех, кто не принял ее. Таким образом, символы веры обеспечивали князьям и царям средства для контроля над их воюющими и восстающими странами, и этот контроль одновременно узаконивал их политическую власть, а в обмен на это защищал свободы соответствующей церкви. Удивительно ли то, что в такой сомнительной запутанности религии и политики люди, отказавшиеся сформулировать символы веры или принять те, которые были сформулированы до них, жестоко преследовались церковью и государством? Только когда в середине 17 веке в Англии пал политический курс "управления с помощью религии", то есть когда безоговорочный договор между церковью и государством разрушился, тогда только появилась хоть какая-то возможность истинной свободы выражения религиозных чувств. И все-таки, несмотря на Акт Веротерпимости, "нонконформистам" не позволялось достигать того положения в обществе, получив которое, они могли бы оспаривать вековые авторитеты. И квакеры пострадали больше, чем многие другие, в своей борьбе за сохранение свободы религии против давления со стороны авторитарного контроля.

Однако можно усомниться в том, что ранние квакеры были полностью последовательны в своих взглядах. Ведь, одобряя, с одной стороны, мнение Исаака Пеннингтона о том, что "истинное единство" было "в Духе, во внутренней жизни, а не во внешней однородности" и что "самая большая ошибка веков упадка веры была в установлении внешнего порядка и однородности, а также в принуждении человеческих сознаний покориться этому либо с помощью доводов мудрости, либо с помощью силы", квакеры также могли особо отмечать свою "ортодоксальность", подразумевая, конечно, что они действительно признавали внешний порядок символов веры. Очевидно, это было понятно в годы сурового преследования, но, когда Квакеры сегодня принимают обе точки зрения, это, несомненно, может только привести к путанице. Например, Комиссия по Вере и Порядку, о которой я упомянул выше, выпустила следующее положение спустя три года после того, как она отвергла символы веры.

В 17 веке, когда Квакеров часто и резко критиковали за "ересь", они выдвинули от сообщества Друзей в целом ряд положений, показывающих, что квакеры, в общем, были в согласии с исторической Церковью Христа, придерживаясь того, что считалось обязательными доктринами, - такими как Единство Отца, Сына и Святого Духа; Божественная и человеческая природа Христа; существование греха и потребность в Спасении; воскресение Христа и Его искупительное действие; и богодуховенность Священных Писаний. В широком смысле, наше Общество всегда поддерживало эту позицию, и поэтому оно претендовало и все еще претендует на то, чтобы быть по сути своей ортодоксальным и евангелическим (6).

Здесь есть путаница, даже если это верно (или было верно в 1920 году), потому что Общество Друзей всегда придерживалось той позиции, что "следование доктринам", то есть "понятиям и внешним формам", не является обязательной частью веры или членства в истинной церкви. Кроме того, обсуждаемые доктрины не могут представлять собой главных забот Друзей, даже если Друзья желают согласиться с ними, хотя на самом деле все больше и больше происходит наоборот.

Можно также сомневаться в том, что, отвергая символ веры как формальный авторитет, Друзья гораздо лучше справлялись с проблемами власти и согласия, которые неизбежно возникают в любой религиозной организации. Мы приходим к общему мнению - и это правда - благодаря процессу, в который включается каждый Друг и каждое Собрание. И мы пересматриваем наше общее мнение, когда меняются обстоятельства и отношения. Здесь мы ищем водительства Святого Духа. Но в таком случае результаты этого поиска уже несут в себе определенный авторитет, к которому мы обращаемся в наших спорах (как и в этом докладе), и при рассмотрении заявлений о вступлении в общество. Слова ранних Друзей и "Книги дисциплин" Лондонского Годового Собрания имеют особый вес. И нам следует спросить, равнозначно ли все это построению нашей собственной ортодоксии?

Основа единства

На сегодняшний день ситуация, по крайней мере, в Европе, изменилась. Если политическая манипуляция и осуществляется посредством идеологии, то мы скорее находим ее в секулярных формах коммунистической пропаганды и капиталистических средствах массовой информации, чем в религиях, основанных на символах веры. И существующий ныне энтузиазм формулирования религиозных кредо не полностью запятнан прошлым. В конце концов, главной мотивацией, побуждающей к этому формулированию, является желание преодолеть разделение церкви, которое породил предшествующий энтузиазм. Те, кто включился в движение за объединение, должны поэтому научиться принимать более ранние противоположные определения веры, не разрушая в то же время основ их нынешнего существования. Церкви, которые воспринимают свою веру как основанную на исторических вероисповеданиях, чувствуют потребность ограничить поиск единства друг с другом новыми формулировками этих исповеданий, которые не включают положения, вызывающие несогласие. Однако члены таких церквей могут не замечать, что, поступая так, они оставляют в стороне те церкви и религиозные группы, которые не определяют себя через вероисповедание. И подобные религиозные кредо, какими бы добрыми намерениями ни обусловливалось их появление, приводят к розни. Они "создают преграды". Все же надо сказать, что назначение символов веры современного экуменического движения менее притязательно. Вероятно, их лучше назвать (как обычно их и называют) "утверждениями" или "основами веры", чем символами веры в традиционном смысле. Они не имеют предназначения раз и навсегда определить содержание христианской веры, они не указывают на условия, позволяющие человеку стать христианином, и они не формулируют (пока еще) основы единой объединенной церкви. Их цель, скорее, дать минимальное определение веры, на основе которого возможно сближение некоторых христианских церквей по особенностям их жизни и богослужения. Например, Всемирный Совет Церквей требует только, чтобы его члены исповедывали свою веру в "Господа Иисуса Христа как Бога и Спасителя". Но и этот более гибкий подход создает барьер для Друзей, потому что:

1. у нас нет такого требования для принятия членов в наше Общество;

2. и поэтому в нашей практике нет основы для приведения Общества Друзей в целом к подобному официальному вероисповеданию;

3. мы по-разному относимся к историческому Иисусу и, соответственно, по-разному интерпретируем Его отношение к Богу и спасению,

4. нас будет заботить то, что даже самое минимальное христианское утверждение, принятое нами, может отделить нас от общности с нехристианскими верующими, которых, в конце концов, большинство в мире.

Конечно, для Друзей было бы неправильным подвергать сомнению любую попытку других христианских групп найти хоть что-то, их объединяющее. Но когда нас, приглашают пуститься в такую экуменическую авантюру, что случается все чаще, мы обязаны спросить, какого единства они ищут, на каком основании оно строится, к чему оно приведет, и чего это будет стоить. В то время, как для Друзей считается понятным и в некотором смысле приемлемым то, что церкви, основанные на символе веры, должны на его основании соединяться, но в то же время не является очевидным вопрос о том, что единство в религии исходит из соглашения о верованиях. Как раз наоборот, как я уже замечал, единство на основе символа веры может также вызвать разделения, потому что достигнутое таким образом единство всегда оказывается столь же непрочным и негибким, как словесная формула, на которой оно основано.

Тем не менее, это еще не все. Дух экуменического движения намного превосходит его довольно регрессивную заинтересованность в соглашении по вопросу верований. Экуменическое движение гораздо больше заботится об осознании единства в молитве, ученичестве, сообществе и в общем, отклике на социальные проблемы нашего времени. В такой заботе Друзья могут быть единым целым. Поэтому наше отвержение формальных соглашений должно быть уравновешено позитивным утверждением единства другого плана - единства духа, поиска и борьбы. Мы считаем, что истинное единство между христианами вырастет из честного сообщения друг другу нашей веры в наших собственных особых ситуациях (духом - к духу), и это единство обретет форму в жизни, прожитой вместе, и в работе, проделанной вместе. Это будет единство, включающее, не исключая, сохраняющее ядро веры, не отсекая рознящихся интерпретаций. Потому что источник этого единства - в Боге, превосходит любую формулировку или практику, которую мы можем изобрести, чтобы выразить его. В некоторой степени такое уже существует. В заявлении Комиссии, в ее самом просвещенном документе от 1917 года, говорится:

"Союз христиан не является чем-то таким, что нужно созидать; он уже существует и нуждается в признании и действии на его основе. Все те, кто любят нашего Господа Иисуса Христа и в чьей жизни проявляются Его качества, осознают это внутреннее единство независимо от различий, которые могут быть в формулах, которыми они выражают себя, или в практиках, с помощью которых они ищут пути сохранения Его жизни в своих душах" (7).

На практике это может означать, что Друзья способны быть открытыми для соглашений и советов, где установленная основа является чисто практической, ограниченной и временной и где, например, какая-либо группа церквей предпринимает шаги к совместной молитве, к углублению своего духовного понимания или к служению некоторым признанным нуждам в обществе. Полезной моделью в этом случае может быть принятие молитвы, использованной Межцерковным Процессом и утвержденной на недавней (1987г.) конференции "Не странники, но паломники" в местечке Своник:

Господь Бог, мы благодарим Тебя за то, что Ты призвал нас в сообщество тех, кто верит в Христа и ищет, как повиноваться Его воле. Пусть Твой Дух ведет и укрепляет нас в проповеди и служении Твоему миру; ибо мы более не странники, но паломники, идущие вместе по пути к Твоему Царству. Аминь.

Если другим христианским собраниям кажется необходимым иметь какое-либо твердое религиозное кредо, то Друзья могут убедить их принять дополнительное положение, допускающее полноправное членство тех собраний, которые, подобно нам, не основаны на символе веры. Хорошей образцом в этом смысле является предложение Друзей. В Новой Зеландии для новой Конференции Церквей (в Аотироа), которая впервые должна была включить римскую католическую церковь. Предложение было принято в видоизмененной форме в 1986 году в таком виде:

Церкви, исповедующие и ищущие путей послушания Иисусу Христу как Богу и Спасителю согласно Писаниям и поэтому ищущие пути совместного выполнения своего общего призыва к прославлению единого Бога, Отца, Сына и Святого Духа, приглашаются к участию в Конференции (это следует из "основы" Всемирного Совета Церквей, но дальше идет новое положение), равно как и Церкви, следующие духу Иисуса, открытому в Писаниях, но не выдвигающие доктринальных утверждений.

У австралийского Годового Собрания было похожее предложение в Конституции австралийского Совета Церквей 1984 года: "Церковь, не имеющая положений о символах веры внутри своей традиции и поэтому считающая трудным формальное соглашение с тем, что является письменным заявлением о символах веры в Основе, могут обратиться с просьбой о вступлении и быть принятыми в члены, если данная церковь поддерживает дух Основы проявлениями своей церковной жизни и устройства". Это, может быть, фактически более строгое требование, чем простое согласие со словами Основы, и Друзья в Австралии, должно быть, проделали некий духовный поиск перед тем, как, в конце концов, согласились принять его. С другой стороны, оно предполагает, что некоторый взаимный духовный поиск, осуществляемый всеми вовлеченными группами, может создать более глубокую и прочную основу для единства. Мы, наверное, смогли бы предложить в качестве модели процесса вступления в членство нашу собственную практику, предполагающую, что потенциальные члены вступают в диалог о своих заботах и опыте с тем, чтобы прийти к взаимному пониманию своих обязательств друг перед другом.

Вопросы, которые следует учитывать

Наш ответ символам веры не может быть простым и однозначным, потому что сами они не являются простыми и однозначными. Они имеют или могут иметь много аспектов, применений и много вариантов значений, каждое из которых может измениться в ходе истории. Например, мы замечаем существенную разницу между ранним Никейским Символом веры и нынешней Основой Всемирного Совета Церквей. Поэтому было бы глупо с нашей стороны высказывать суждения об этом новом экуменическом символе веры, основываясь только на нашем отношении к классическому символу веры прошлого. В то же самое время мы можем увидеть важную преемственность между ними, потому что оба они пытаются определить содержание веры так, чтобы объяснить условие для вступления в члены. Тот факт, что Всемирный Совет Церквей называет свое определение "основой", а не "символом веры", сам по себе не так важен. Что действительно важно, так это то, как это определение понимается, что вносит его принятие в веру и практику и как с ним следует поступать собранию, не приемлющему его. В таком случае, может быть полезным, если я попытаюсь суммировать то, что уже сказал, с помощью выделения шести отличительных черт, характерных для символов веры, и соответственно шести значений, которые они могут иметь как для тех, кто их придумывает, так и для тех, кого приглашают принять их. Затем я сформулирую несколько вопросов, которые мы как квакеры можем задать в отношении каждого из этих применений или функций символов веры. Я начну с самых очевидных и всеобщих вариантов использования:

1.Символы веры выражают веру в простых и запоминающихся словах. Они предназначены для концентрации нашей мысли на центральных вопросах веры и для выражения того, во что христиане верят самым искренним образом. Это положение было особенно важно в долгой истории христианства до изобретения книгопечатания и широкого распространения грамотности, особенно до опубликования Библии на общеупотребительных языках. Но символы веры, будучи легко запоминающимися, должны указывать на то, что необходимо, на то, без чего у нас не могло бы быть общей веры или надежды.

Они являются "исповеданиями веры" в прямом смысле этой фразы. Это не означает декларации ясного понимания или определения того, что исповедуется. Как раз наоборот, религиозные кредо воспринимались многими теологами как положения о том, что называется "таинствами" веры, которые были в определенном смысле раскрыты, но которые все еще остаются строго за пределами нашего человеческого восприятия. Другие теологи говорят о "парадоксах" веры, которые кредо пытаются сохранить посредством отказа дать какое-либо рациональное объяснение: например, парадокс о том, что Иисус был полностью Богом и полностью человеком.

2.Символы веры воспитывают новых членов и молодежь. Обобщенное положение, подобное Апостольскому символу веры, которое к тому же само по себе не слишком сложно, является идеальной отправной точкой для обучения молодых и не сведущих тому, что является церковной верой. Друзья должны ценить этот момент хотя бы только потому, что им самим часто кажется трудным понять, как сообщать о том, во что они верят, особенно, как сообщать это людям, у которых нет никакого представления о Библии или о христианской истории. Получить такое обобщенное положение, которое само по себе ясно и в то же время указывает на тайны и парадоксы, значит, создать структуру, в рамках которой может быть сообщена целостная вера. С самого начала истории символов веры их последовательно использовали для подготовки новых членов к крещению или конфирмации.

3. Символы веры выражают единство. Это ясно определено, к примеру, в Никейском Символе веры, который начинается словами "Мы верим в Бога... " [We believe in God]. Но тот факт, что эти слова часто используются в молитве как часть структурной литургии и зачастую произносятся хором или воспеваются, тоже указывает на то, что они выражают единство всех верующих в единой "католической" (буквально - "всеобщей") церкви. В этом отношении форма символа веры так же верна, как и его содержание. В публичном признании своей веры верующие все вместе выражают свое обязательство друг перед другом или в отношении церкви и отделяют себя как сообщество от тех, кто не совершает такого признания. Для некоторых более либерально настроенных верующих этот акт отождествления себя с церковью, как с ее настоящим, так и с ее прошлым, значит больше, чем содержание выражаемых верований, к которому у них, на самом деле, могут существовать серьезные поправки. (Друзья, несомненно, не являются единственными сомневающимися в содержании символов веры!). В современных религиозных кредо, которые подобны принятому во Всемирном Совете Церквей и которые не используются в богослужении, обычно ясно выражается обращение к объединяющему фактору веры: "Всемирный Совет Церквей является содружеством церквей, которые ... ищут пути совместного выполнения своего общего призыва к прославлению единого Бога ..." ( курсив мой - Р. А.)

4. Символы веры защищают верование и определяют его по отношению к другим верованиям. Это истинно даже по поводу относительно простого Апостольского Символа Веры, где, например, упоминание об Иисусе, который "страдал при Понтии Пилате, был распят, умер и погребен", предназначалось для того, чтобы подчеркнуть Его человеческую природу и противостоять другим христианам той эпохи, которые верили, что он только казался человеческим существом, в то время как, будучи Сыном Божьим, он не мог по-настоящему страдать. Про это же говорится с возрастающей очевидностью в более поздних символах веры, которые обобщались и уточнялись по мере того, как все больше и больше вариантов верований отбрасывались как "еретические". С ростом количества церквей во время и после эпохи Реформации символы или исповедания веры удлинялись и детализировались, потому что каждой церкви приходилось определяться по отношению к другим церквям и в отношении целого ряда доктрин, которые к тому времени стали спорными. Наверное, самыми известными из этих исповеданий веры являются Вестминстерское и Огсбургское. Однако чем длиннее они становились, тем уже было их определение правильной веры и практики, поскольку другие интерпретации христианства расценивались как необоснованные и даже опасные. Именно этим отчасти обусловлены трудности объединения церквей в наше время.

5. Символы веры поддерживают власть и дисциплину. Хотя человек может быть крещен еще ребенком, ему или ей приходится, по крайней мере, в минимальной степени определять свою веру для того, чтобы сталь "действительным" членом церкви. Служители или священники должны совершать гораздо более полное исповедание веры, поддерживая целый ряд доктрин, сохраняемых символами веры, даже если в то же время разрешено "условие совести", которое дает им определенную свободу интерпретации. Такими способами церковь может обеспечивать свой контроль над членством и служением и защищать себя от идей или интерпретаций, которые могут в корне оспорить ее структуру власти.

6. Символы веры определяют общественное положение церкви. Они сообщают миру, за что стоит церковь, чего она ожидает от людей, которые могут пожелать к ней присоединиться или вынуждены присоединиться к ней по необходимости как к единственной установленной церкви в данном конкретном обществе. Как мы уже видели, существовала политическая потребность в установлении и имперской религии, которая с самого начала подтолкнула церковь к формулированию символа веры как общественного определения ее подлинности. Столь ясное определение "истинной религии" дает государству возможность осуществлять значительный контроль над умами своих граждан и эффективно подавлять их свободу выражения. Даже при отсутствии таких отношений с государством любая церковь может пожелать управлять своей властью и привилегией в обществе, уверив государство или общество в целом, что ее основные идеи не являются опасными, необоснованными или абсурдными. (Свидетельство Друзей о мире, кажется, сыграло похожую роль, когда было впервые провозглашено в 17 веке.) В наш экуменический век упрощенная декларация веры в "Иисуса как Господа и Спасителя" пытается дать новую определение церкви как целому, что помогает, помимо всего прочего, преодолеть очевидную "скандальность" церковных разделений. Фактически не является неразумным рассмотрение поиска различными церквями нового экуменического символа веры в качестве части их поиска новой достоверности в ту эпоху, которая все более нетерпима к их традиционным определениям самих себя.

Эти разнообразные заботы, помогающие объяснять важность символов веры для большинства церквей, должны быть встречены с определенной симпатией теми, кто подобно Друзьям, не имеет символов веры. Нас, на самом деле, по-своему занимают эти заботы. Мы также можем определить, насколько полезным или стимулирующим в решении этих задач может быть религиозное кредо: по самой меньшей мере оно обеспечивает определение веры, требующее от христиан глубокого размышления над тем, во что они верят и как эту веру можно лучше всего передать другим. Символ веры полезен отчасти уже потому, что в нем есть объективность. Он представляет собой утверждение, которое мы можем увидеть, запомнить, процитировать, можем согласиться или не согласиться с ним; оно также является утверждением того, что представляется объективными положениями - о природе Бога, о событиях в жизни Христа, о природе церкви и о будущем, которое могут предвкушать верующие. Но именно по этой причине кредо также создает трудности. В качестве объективного утверждения оно игнорирует или отрицает субъективную реальность веры и религиозного опыта, внутренний опыт отдельных людей и церквей, являющийся единственной подлинной основой веры, которую мы исповедуем. И, будучи единым и незыблемым положением, религиозное кредо запрещает неизбежное разнообразие интерпретации и потребность в новых интерпретациях, возникающую в разное время и разных местах. Вот почему символы веры могут быть, и действительно бывают, управляющими, подавляющими и разделяющими. Поэтому они могут по иронии судьбы подрывать те самые задачи, которые заставляли церкви принять их в самом начале.

Вопросы, которые следует задать

Нам приходится спрашивать о любом символе веры или современном положении, похожем на него, - для чего они нужны? Что через них достигается или для выражения чего они предназначены? Что означает их признание, их исповедание или то, что мы подписываем свое имя под ними? Существует также ряд специфических вопросов, которые мы как квакеры могли бы задать и которые, по моему предположению, соотносятся с шестью заботами, скрывающимися за ними.

1. Адекватно ли выражает религиозное кредо истину, как мы ее понимаем? Этот вопрос больше касается больше содержания символа веры", чем его использования. Задавая этот вопрос, мы, конечно, не должны ожидать того, что экуменический символ веры будет выражать отличительные особенности внутреннего квакерского понимания; нам нужно быть выдержанными в нашей интерпретации языка и идей, которые для нас могут быть чуждыми. Но все-таки символ веры может быть весомым и полезным только тогда, когда он нечто утверждает и таким образом ( что, по крайней мере, подразумевается) отрицает что-то другое. Поэтому наша первая забота - понять то, что он утверждает и решить, является ли это истинным или, стоит сказать, адекватным - в качестве утверждения веры.

Можем ли мы, например, принять определение Всемирного Совета Церквей о "Господе Иисусе Христе как Боге и Спасителе"? Что подразумевается (и отрицается) в этом утверждении? Можем ли мы или должны ли мы отождествлять Иисуса с Богом таким простым и однозначным образом? Что, например, подразумевает символ веры, называя Иисуса человеком и иудеем?

2. Ограничивает ли символ веры поиск или интерпретацию? Очевидно, что религиозное кредо не предлагается как одна интерпретация среди многих, то есть как возможная интерпретация, которая была бы способна с успехом утверждаться наряду с другими, возможно равноценными. Вследствие того, что символ веры утверждает религиозную истину, он указывает на одну и единственно приемлемую интерпретацию, без которой вообще невозможна подлинная христианская вера. Можем ли и должны ли мы принять ограничения, навязываемые этим? Действительно ли символ веры дает самой вере так много преимуществ, помимо и свыше опыта, выражением которого он должен быть? Мы не должны ожидать, что христианское вероисповедание будет каким-то еще, а не христианским, и поэтому мы не должны ожидать того, что оно будет открыто любой интерпретации с нехристианской точки зрения. Но мы можем спросить, является ли определение христианства в религиозном кредо слишком узким и ограничивающим.

3. Объединяет ли символ веры христиан или "воздвигает между ними стену"? Не может быть сомнения в том, что символы веры разделили церковь. Но некоторые сравнительно поздние экуменические символы веры разработаны специально с целью объединения всех христиан по возможности в одно широкомасштабное содружество церквей. Могут ли они на самом деле сделать это? Здесь есть две проблемы. Одна - это вопрос о содержании, который мы уже рассмотрели: существует ли вообще какое-либо определение христианской веры, с которым действительно могут согласиться все христиане? Это может быть вопросом, вовлекающим в замкнутый круг, так как любая попытка определить христианина может включить в себя безоговорочное утверждение символа веры. Или, наоборот, раз экуменическое религиозное кредо обозначает подлинную природу христианской веры, то оно, и с этим можно поспорить, делает это благодаря определению, которое в состоянии объединить всех христиан. Но квакеры, вероятно, ответят, что христианин может быть определен не по содержанию веры, а только по его или ее свидетельству в жизни о пути Иисуса. Это напрямую приводит нас ко второй проблеме, которая касается сомнения в том, что простая формулировка веры, независимо от ее содержания, должна становится разделяющей, выдвигаясь в качестве основы, в то время как само христианство построено не на верованиях, а на живой и практической вере, что принимается многими другими христианами помимо квакеров. Здесь есть дополнительный вопрос, который, вероятно, имеет особое значение для Друзей, он состоит в том, что не все Друзья считают себя христианами. Возможно ли, что если Друзья как единое целое (Годовое Собрание) или как местное Собрание, должны будут подписаться под основой символа веры для членства в каком-либо совете; то это может разделить самих Друзей?

4. Отрицает ли символ веры подлинность других вер? На первый взгляд, может показаться, что это не относится к предмету обсуждения, так как символы веры затрагивают отношения между церквями и/или между христианами внутри церкви. Но, если говорить об истории, в символах веры было много сказано о других религиях. Никейское исповедание "Единого Бога" было безоговорочным отрицанием всех политеистических религий древнего мира, наследующим строгий монотеизм иудаизма, тогда как исповедание Иисуса в качестве "Сына Божия Единородного ... Бога истинного от Бога истинного" было безоговорочным отвержением иудаизма, для которого было немыслимо, что Бог должен произвести на свет сына (имеется в виду в метафизическом смысле) или что Бог должен отождествляться с человеческим существом. (То, каким образом церковь смогла тогда примирить эти два утверждения, в одном из которых защищалось единство Бога, а в другом - Его множественность, было ее основной теологической заботой и одной из основных причин закрепления этого вопроса в последующих символах веры.) Более современные формулировки мало затрагивают политеизм и иудаизм, но поскольку они ищут общее для христиан основание, они имеют тенденцию концентрироваться, даже больше, чем древние символы веры, на значимости и уникальности Иисуса. И это, преднамеренно или неумышленно, также говорит о ценности других вер, не исповедующих Иисуса. Например, для мусульман и иудеев утверждение Всемирного Совета Церквей об Иисусе "как Господе и Спасителе" является просто богохульным и идолопоклонническим, и безоговорочно отрицающим обоснованность их собственной формы веры и молитвы. Или, может быть, существует какой-то способ интерпретации христианской веры, который в то же время не отрицает возможности других путей к Богу?

5. Используется ли символ веры формально в качестве проверки членства церкви? Не все церкви настаивают на полном согласии со своими догматами. Церковь Шотландии, например, настаивает только на минимальном признании веры со стороны своих обычных членов, а духовенству, которому следует принять предельно детализированное Вестминстерское Исповедание, разрешено несогласие с любой его частью, не существенной для веры и при этом, что довольно интересно, нет указаний на то, что же именно существенно! Как мы увидели, некоторые нынешние религиозные кредо включают в себя условие, открывающее возможность для полноправного членства в Совете или Конференции церквям, которые сами не имеют основы, строящейся на символе веры. Это значит, что религиозное кредо не используется как строгое и закрепленное правило, а лишь указывает на основу, с помощью которой церкви, исповедующие символ веры, могут объединиться. В каждом случае мы должны принимать во внимание подлинное назначение сформулированной основы единства. В некоторых случаях тем, кто не может принять эту основу, предлагается статус "младших членов" или "наблюдателей", что определенно предпочтительнее исключения, но это может означать, что их роль и сила внутри Всемирного Совета Церквей будут ограничены и что властью в данной организации будут обладать, в основном, церкви, принимающие основу. Это, по меньшей мере, значит, что церкви, не принявшие кредо, могут быть неспособными голосовать по вопросу о любом выдвинутом изменении в конституции.

6. Используется ли символ веры для подавления тех, кто не может с ним согласиться? Едва ли мы можем описать низведение до статуса наблюдателя как форму подавления. Фактически, мы вряд ли найдем множество примеров того, как современные символы веры используются для подавления, поскольку церковь больше не обладает былой политической властью в обществе. Тем не менее, задавать этот вопрос все еще полезно, хотя бы только потому, что он помогает нам понять, почему Друзья в прошлом были так решительно настроены против символов веры, и насколько была и до сих пор остается важной их борьба, помогающая установлению религиозной свободы в современном мире. Это также может привести нас к вопросу о том, может ли безоговорочное отрицание других вер в сильном утверждении религиозных кредо оказывать подавляющее воздействие на малые этнические группы, которые чувствуют себя вытесняемыми в стране с преобладанием христианства. Эти вопросы могут быть уравновешены более позитивными положениями, которые показывают, какие другие формы единства и примирения могли бы лучше всего служить предложению экуменизма, какие дополнительные пункты можно было бы добавить к основе религиозного кредо, чтобы допустить к полноправному сотрудничеству церкви, не принимающие символов веры.

Введение такого положения в "основу веры", или, что лучше, соглашение на основе, которая бы вовсе не включала утверждений веры, может оказаться важной частью нашего особого свидетельства внутри церкви как единого целого.

Библиография

1. " The true basis of Christian unity", reprinted in Christian Faith and Practice in the Experience of the Society of Friends # 205, London Yearly Meeting, 1960. Cf. the similar statement with the same title by London Yearly Meeting, London Yearly Meeting Proceedings 1964, printed separately in In Essentials - Unity, p. 22, and quoted later in the pamphlet by the Committee on Christian Relationships, Unity in the Spirit: Quakers and The Ecumenical Pilgrimage, Quaker Home Service, 1979, p. 17.

2. Isaac Penington, Letters, ed. John Barclay, 1828, pp. 39-40, also in Christian Faith and Practice #204.

3. See Arnold Ehrhardt, "Christianity before the Apostles’ Creed", in The Framework of the New Testament Stories, Manchester University Press, 1964.

4. This is especially argued by Walter Bauer, Orthodoxy and Heresy in Earliest Christianity, London: SCM Press, 1972.

5. Christian Faith and Practice # 222, 1659.

6. Christian Faith and Practice #116, 1920.

7. "The true basis of Christian Unity", as in N1 above, but in the revised version of 1937, in Christian Faith and Practice #217.